Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Господин коннетабль! — крикнул стражник, тот самый, которому Волков не так давно в харчевне в малой Рютте проткнул ногу. — Мы разбойника словили! Что с ним делать? В подвал или вешать будем?

— Ну, если знаешь, что он разбойник, на кой черт его в подвал тащить?

— Я не разбойник, — хрипло произнес мужик, но его особо никто не слушал.

— А, может, господин барон судить его захочет? — спросил стражник.

— Господин барон сейчас занят, не до того ему.

— Ну, так что? Вешать?

— Ну, вешай, — сказал солдат. Ему тоже было не до разбойников.

— Так виселица занята! Там людоед сейчас висит.

— Ну, не знаю. Найдите что-нибудь, дерево какое-нибудь.

— Господин коннетабль, я не разбойник, — заорал мужик, — я не разбойник!

— Пошли, — потянул его стражник, но мужик заупирался, упал на землю.

— А ну, пошли, паскуда! — стражники стали избивать его, били его древками копий, немилосердно, а мужик орал.

— Не по закону так! Не по божьему, не по человеческому! Пусть барон меня осудит!

Один удар древком копья пришелся ему в голову, но он продолжал орать.

— Суда прошу! Только суда! Имею право!

— Хватит! — крикнул Волков. — Не бейте больше.

Стражники перестали лупить несчастного.

— Давайте его сюда, — солдат подошел к коновязи и сел на колоду.

Стражники подтащили мужика, поставили перед ним.

— Барон занят, судить тебя буду я.

— Я согласен, — мужик кивнул. По подбородку у него стекала кровь, он тяжело дышал. — Я согласен, господин коннетабль.

— Почему ты думаешь, что он разбойник, — спросил солдат у стражника.

— А вот, — стражник протянул Волкову крепкую недлинную палку с ладно привязанной к ней недлинной веревкой, на конце которой висела увесистая свинцовая гиря величиной с мелкое яблоко, — кистень.

Солдат взял и посмотрел вещицу. Вещь была добротно сделана и, безусловно, опасна. Волков раскрутил кистень в руке.

— Вот еще, — продолжал стражник, доставая нож, — тоже его.

Нож был тоже неплох, широкая короткое лезвие заточено до остроты бритвы, крепкая удобная рукоять из дерева. Такой легко спрятать в рукав, таким легко полоснуть по горлу или выпустить кишки.

— И вот еще, — стражник протянул солдату кусок тонкой, но крепкой веревку в пять локтей длинной. — Это все у него взяли. Холоп трактирщика прибежал, говорит, разбойник в трактире. Мы туда, а он там лютует и…

Солдат остановил его жестом руки и спросил у мужика:

— Твое?

— Мое, господин, — кивнул мужик.

— И ты не разбойник?

— Нет, господин.

— А кто ж ты?

— Я из судейских.

Солдат хмыкнул, а стражники и вовсе засмеялись в голос:

— Видели вы его? Из судейских он!

А Волков рассмотрел его повнимательнее: замызганная куртка, почти истлевшая исподняя, рубаха сто лет не стирана, стоптанные башмаки, дурацкая шапка. Волков явно не верил ему.

— Господин коннетабль, не то, что я из судейских, — начал пояснять мужик, — я при палаче служил, но приказы мне всегда секретарь суда давал.

— Секретарь суда? А где этот суд?

— Да в Райсбурге, я оттуда.

— Далеко, — сказал солдат.

— Неблизко, — кивнул мужик.

— А чего ты из богатого Райсбурга в небогатое Рютте подался?

— Так я не в Рютте шел, я шел в Байренгоф.

— И не дошел?

— Почти дошел, так меня по дороге мужик обогнал на телеге. С бабой он был, муку вез. И тут вышли добрые люди при броне и оружии из леса. Мужика побили до беспамятства и бросили, а бабу, коня и телегу с хлебом забрали. То, видно, дезертиры были. А я решил судьбу не пытать и вернулся, пару дней у монастыря пожил, а потом в Рютте пошел. Думал, работу тут какую сыскать, три недели жил, нет, почти четыре, в трактире, поиздержался. Одиннадцать крейцеров трактирщику задолжал. А этот безбожник велел своим холопам меня обыскивать. Ну, я им и дал пару раз, а они за стражниками побежали.

— Складно у тебя все, получается, — произнес Волков. — Вот только как мне тебя проверить. Гонца, что ли, в Райсбург послать? Или, может, дезертиров опросить? Если удастся их поймать, конечно.

Мужик вздохнул, чувствовал, что дела его — дрянь, смотрел в землю.

— Ну, допустим, ты не врешь, — продолжал Волков. — А почему ты из богатого Райсбурга в Байренгоф собрался?

— Так наш старый судья помер, и бургомистр — крыса, городской совет подкупил, что бы своего племянника на пост городского судьи пропихнуть. А тот приехал к нам в город со своими людьми, даже палачей своих привез. Нас всех на улицу пнули. Вот я к своему кузену в Байренгоф и подался. Может, там сгожусь.

— А звать то тебя как?

— Ламме, господин.

— А имя?

— Вроде как Фрицем, маманя звала в детстве.

— Вроде? Не помнишь, что ли?

— Так меня с детства Сычом звали, Фридрихом только поп да маманя.

— Почему Сычом?

— А слух у меня добрый, господин, и ночью я зорок.

— Ночью, говоришь, зорок? — спрашивал солдат внимательно глядя на мужика.

— Зорок, господин.

— И говоришь, что ты из судейских?

— При палаче состоял. И секретаря суда пожелания выполнял.

— А что делал?

— А все, что нужно. Присмотреть за кем, найти кого, с кем потолковать, а кого и приволочь куда надо.

Мужичок Фриц Ламме по прозвищу Сыч был весьма крепок, коренаст. И, глядя на его арсенал, Волков не сомневался, что и найти и приволочь и «потолковать» он может. За ним не станется.

— Раз ты из судейских, так может и грамоте обучен? — спросил солдат.

— Грамотный я, — не без гордости ответил Сыч, — все читаю, а ежели нужда будет, то и написать смогу.

— Развяжите его, — приказал Волков стражникам, — и оставьте нас.

Стражники сняли с Сыча веревки и отошли подальше.

— Прочти, Фриц Ламме, — солдат достал из кошеля письмо ламбрийцев дал его мужику.

Тот взял, стал читать, морщился, старался. Потом виновато поглядел на Волкова и произнес:

— Не могу, господин, буквы вроде наши, а слов не разумею.

Солдат спрятал письмо в кошель, посмотрел на Сыча пристально и спросил:

— Ладно, кистень, нож — понятно, а веревка тебе зачем, душить что ли?

— Зачем же, для душегубства и нож, и кистень удобней и быстрее, а веревка она для тонкой работы. Вот прыгнешь кому на хребет да локотки ею стянешь, чтобы ручкам не сучил без надобности, и волоки его, родимого, куда надо. Веревка вещь очень полезная в моем ремесле.

Ламме замолчал. Ожидая решения солдата. А тот не торопился, сидел, молчал. А пока он молчал, у мужичка потрясывались руки. Он ждал, переминаясь с ноги на ногу. Наконец