Остров Локк - Том Шервуд

Начиная с очень низкой ноты и плавно возвышая голоса к последнему слогу. Отчётливо, протяжно и грозно. С интонацией утвердительной, словно открывали начало какой-то суровой истории или легенды. И в том же точно звуковом строе продолжили странный рассказ:

Есть в нём хлеб на столе…

А вот третью строку положили иначе, всё начало пропев высоко, на предпоследнем слове сильно уронив звук вниз, и к конечному слогу снова возвысив:

Но тебя всё зовёт рокот моря!

И, как бы вернувшись к началу, в знакомом уже строе раскатили вторую половину куплета:

Будто в синей дали,

Далеко от земли

Тебя манят и радость и горе.

Снова мгновение звенящей тишины, торопливый и хриплый, в полсотни глоток, вздох – и уронили припев, в одно слово, ниже низкого, на пределе возможного низкого:

О-о-о-о-ох…

Тугая, невидимая волна вдавилась в потолок и стены, едва слышно, но отчётливо, явно, скрипнули плотно пригнанные, на шпунтах, палубные доски. Шевельнулись волосы у меня на макушке. Снова секундочку взяли, – для вдоха, – и проревели опять:

О-о-о-о-ох…

В висящем возле дверей фонаре лопнуло и осыпалось вниз боковое стекло.

По коже у меня ещё не перестали бегать невидимые колкие паучки, а под низким потолком матросского кубрика катился второй куплет:

Крикнет птица в ночи,

Промелькнёт свет свечи, —

Ты не спишь, ты покоя не знаешь.

Волны мчат никуда,

Но живёшь лишь, когда

Вздёрнешь парус и ветер поймаешь.

И снова – плотная, пропетая невероятно низко, смесь горя и ярости:

О-о-о-о-ох…

Я не запоминал слов и даже не совсем вникал в смысл. Я дрожал, прикасаясь, как пальцами, всею поверхностью кожи, к осязаемому существу – тугому трепету звука.

Звёзды выставят путь,

Поплывёшь как-нибудь,

И не ступишь ты больше на сушу.

Будешь трезв или пьян,

Заберёт океан

Твоё тело, а Бог – твою душу…

Допели.

В фонаре не осталось ни одного целого стекла.

Стоявшие в середине обладали настоящими, дарованными голосами и, судя по всему, давно и хорошо спевшимися. (Откуда взялись они здесь, бывшие моряки, и совсем недавнишние ещё грузчики? О-о, каких людей навыхватывал из портовой мадрасской толпы приметливый Стоун!) С нелепой, намотанной на лоб чалмой я сам себе казался карликом перед этой гремящей под низким потолком мощью. Из головы как ветром вымело хмель. Я немо стоял, вцепившись закостеневшими руками в отвороты своей, такой же, как и у всех здесь, грубой матросской куртки.

– А сейчас, мистер Том, – сказали из толпы матросов, – позвольте соблюсти старинный морской обычай.

Ещё больше, хотя, казалось, больше уже и некуда, стеснились матросы, освободили стол, за который уселся один только человек. В руке у него был острый широкий тесак.

– Ох ты-ы!.. – изумлённо протянул стоящий за моей спиной Стоун. – Это же…

– Что такое? – не оборачиваясь, скованными устами, спросил я его.

– Слыхал я об этом, мистер Том, но сейчас увижу впервые.

– Да что же?

– Большой капитанский коктейль.

– Коктейль? Пить, что ли?

– Нет, не пить. Смотрите, мистер Том, смотрите. Вот уж не ожидал!

К столу тем временем протягивались руки и на него смачно, хлёстко, как карты во время игры, шлёпались мягкие связки.

– Для матроса табак, – продолжал быстрым шёпотом взволнованный Стоун, – главный предмет в жизни, ценнее денег. Если плавание затягивается и табак выходит весь, то курят даже чай, даже морскую траву из матрацев… И у каждого моряка свой излюбленный сорт. Смотрите, на столе сейчас – Кнастер, Вирджинский, Свицент… Что это там ещё? О, Петум-оптимум. Так, это Жандармский, Порто-Рико, Три Короля, Штадтлендер, Веринос, Ланд-табак… Крюлль! Батавия!

Хлестали и шлёпали по столу пачки. Желтоватый, коричневый, серый, чёрный. Обандероленный, сшитый, скрученный, ординарный и в кульках, в свёртках и свинцовых банках. Человек с ножом хватал всё подряд и, блескуче сверкая лезвием и дробно стуча, сёк и рубил листья в тоненькую лапшу. Нарубленные кучки сметались в стоящий тут же на лавке бочонок. Притащили из камбуза сушёный чернослив. С вялых, сморщенных плодов срезали тоненькие стружки кожицы и тоже бросали в бочонок.

– А сливы зачем? – спросил я у Стоуна.

– Не только сливы. Что-то там будет ещё, имбирь, сушёная магнолия… Не это замечательно. Замечательна редкость события. Большой капитанский коктейль замешивается только тогда, когда один человек спасает команду от верной смерти, и когда нет при этом ни одного погибшего, и когда человек этот – капитан. Причём если с общим мнением не согласен и не участвует хотя бы один матрос – коктейль не заводится.

– А если кто-то не курит или просто нет табака?

– Всё, что имеет, продаст или займёт денег, и купит у других.

Я незаметно повернулся к Бэнсону.

– Бэн, возьми Бариля и притащите сюда бочку самого лучшего рома или джина, из дорогих, превосходных. Большую, лишь бы в дверь пролезла.

Отстучал нож, умолк оживлённый ропот. Мне поднесли и отдали в руки толстый, с пронзительным клубом ароматов, наполненный бурой лапшою бочонок.

– Виват капитану Томасу! – прозвучал торжественный голос.

– Виват славной команде! – дрогнувшим голосом ответствовал я и, настукав пяткой внизу за собой дерево, обошёл, не поворачиваясь, и открыл стоявшую за спиной бочку.

– Бочка за бочку, – громко сказал. – И жаль, что моё подношение не такое большое, как ваше.

Затем, перехватив бочонок одной рукой, отсалютовал и вышел. А в спину мне прогремело троекратное “виват!”.

А через два дня мы были уже у Локка.

Нох, милый, старый Нох встретил нас важной физиономией шерифа и квартирьера, но уже через миг не выдержал, расхохотался и бросился обниматься. Даниэль приготовил рыбу, куриный суп, фрукты. Мы с Давидом и Клаусом осмотрели остров, устроили наших ловцов жемчуга, потом отправились на остров Корвин, взглянуть на поля и фруктовые деревья.

– Райское место, райское – восторгался Клаус. – Вы не забудете про холст и краски, мистер Том?

– Конечно же, не забуду.

А один из вечеров я выделил особо. Нарезав большими кусками толстую, только что пойманную рыбу, я сложил её в котелок, прихватил хлеба, соли, вина и специй и поднялся на вершину скалы. Не один. Позвал с собой Оллиройса. Не давал мне покоя тот гневный окрик, которым я наградил перестаравшегося канонира на залитой пиратской кровью палубе, при абордаже.