Родовая земля - Александр Донских

— Держи меня — улечу! Не поймаешь потом!

И он, очарованный, легко и бережно подхватил её на руки и кружил, кружил по зале, забывая, что рядом строгая сухопарая мадам Долинская с позолоченной лорнеткой у надменных рысьих глаз.

К Общественному собранию они подъехали в чёрной сверкающей карете с позументами, хотя пешком было пройти от «Central» всего ничего — саженей сто пятьдесят. Но коли затмевать иркутского обывателя, так затмевать с размахом, — рассудил в себе князь Виссарион, с некоторой досадой отмечая, что всё же аристократические замашки крепко сидят в его крови, как не пытался он освободиться от них в юности, да и ссылка не выхолодила, не вытравила их, оказывается.

В фойе люди сразу обратили внимание на молодую блестящую пару — на этого эффектного, со многими раскланивающегося грузинского князя и красавицу Елену, которую просто пожирали глазами. Но смотрели не столько на её длиннополую соболью шубу, на её муфту с горностаевой оторочкой, на её узорчатую, деревенского фасона шаль, а на её прекрасное, но замкнутое лицо, на еле приметную улыбку узких, слегка подведённых розоватой помадой губ. Люди всматривались в её глаза — глубокие, затаённые, и было непонятно: печальны они или улыбчивы, строги или ласковы. Словно бы она безмолвно говорила всем: «Я не выдам вам своей души. Вот видите меня? И довольно: более вы ничего не узнаете обо мне». Ни на кого не взглянула Елена, только на два парадных огромных портрета, которые величаво висели в фойе, — почитаемых иркутянами генерал-губернаторов Восточной Сибири Муравьёва-Амурского и Синельникова. В сердце Елены было смутно и тяжело, невольные и настойчивые мысли о сыне гасили и приминали чувства, которые звали к тщеславной гордости своей красотой, молодостью. Её сердило, что позволила Виссариону привести себя в это собрание людей, жаждущих веселья, лёгких отношений друг с другом и окружающим миром. Но в тоже время она не могла обманываться — ей тоже хотелось радости, и чтобы не прекращались эти влюблённые, несомненно со стороны женщин завистливые взгляды на неё.

Они подходили к каким-то господам и дамам и к ним подходили, затевались легковесные разговоры, вспыхивал смех. Еленой любовались — она была поистине прекрасна. А Виссарион со всеми любезничал, объяснялся с несвойственной ему словоохотливостью. Елена приметила фальшивую, чуть не угодническую улыбку на его лице, когда он прогнулся к вытянутому, важному чиновнику. «Боже, что он делает? Неужели он такой же, как все?» — испугала Елену мысль; её неожиданно охватило чувство дурноты и досады.

Стало больше людей в масках и карнавальных костюмах. Елена надела блестящие, с узенькими щелками очки. Зазвучал оркестр, официанты разносили на подносах напитки и мороженое. Можно было выпить вина и закусить возле столиков в смежных комнатах. Уже выстреливали хлопушки, сыпалось конфетти, шуршала в воздухе мишура и отовсюду вспыхивали бенгальские огни. Ёлка в центре сияла разноцветными электрическими фонариками, переливаливалась шарами. Елене мнилось, что в такой великолепной зале, при таком скоплении весёлого, настроенного на игру народа с ней непременно произойдёт что-нибудь радостное, невероятное. Молодость звала к безмятежности, веселью, однако память сердца крепко сидела в ней, казалось, вросла в каждую жилку. И она с грустью понимала, что всё же не сможет веселиться, как все. Она помнила, не забывала и отнятого у неё сына, и страшные глаза отца, стоявшего перед ней, дочерью, на коленях, — она всё помнила и не знала, как уйти, скрыться от этой горькой памяти сердца. Она то смеялась, то обрывно замолкала, потуплялась. Виссарион, в маске арапа, склонялся к её уху:

— Что с тобой, любимая? Если тебе не нравится здесь — скажи, и мы немедленно уйдёт.

Она старалась ответить ему ласково, но голос как-то похрустывал:

— Нет-нет. Здесь всё же на людях, — неясно объясняла она.

— Что? — переспрашивал Виссарион, но она не отвечала.

Начались танцы, и она обрадовалась: можно развеяться, забыться или как бы обмануться. К Елене беспрестанно подходили кавалеры, и она танцевала, танцевала — то мазурку, то вальс, то кадриль. Она танцевала блестяще. «Кто может заподозрить, что я дочь мужика и чалдонки!» — горделиво и азартно думалось ей.

Однако в какой-то момент празднества для Елены вдруг всё изменилось — не внешне, а внутри. У неё что-то сместилось и оборвалось с привычного, удобного для лёгкой жизни места. Она стала танцевать тяжеловато, странными рывками, не в такт. Обеспокоенно озиралась, как запьяневшая, рассеянно улыбалась и чего-то искала, отыскивала по зале глазами: ей показалось, что мельком увидела в толпе знакомую фигуру и лицо — его, Семёна, а рядом с ним — дородную, белолицую красавицу Александру Сереброк. Перестала явственно осознавать, кто же её партнёр, что творится вокруг и даже — где Виссарион, который в её сердце словно бы затемнился, стал как-то неясен, расплывчат или даже — незначим. Но одновременно Елена наполнялась таким светлым чувством, что ей воображалось: вся эта роскошная, с огромной люстрой зала, эти изысканно наряженные улыбающиеся люди, эти запахи цветов и духов, эти щеголеватые мелодичные звоны шпор офицеров, это шелестение шелков и тюлей, эти жизнерадостные мотивы духового оркестра, эти рассыпающиеся бенгальские огни — всё-всё обещает ей какой-то новый, ранее неизведанный ею восторг.

В перерывах между танцами к Елене подходили её однокашницы по гимназии, расцеловывали, обнимали, тормошили её, а она — искала, искала глазами Семёна, и сама дивилась, что ищет, что хочет увидеть его, брошенного, отвергнутого и, казалось бы, забытого ею.

Не нашла. Решила, что обозналась. Но беспокойное чувство ожидания встречи именно с ним, Семёном, всё же не оставляло Елену, и она вынуждена была открыто себе сказать, что хочется увидеться с Семёном. «Боже, но зачем? Ведь любовь свою я уже нашла».

Уже на заре, после застолья с тостами и криками «Ура!», «С Новым годом, с новым счастьем!», после брызг шампанского, звона бокалов, поцелуев с теми, кто к ней тянулся, после спектакля и возобновления танцев, вальсируя с Виссарионом, она вдруг увидела-таки это знакомое, пугающе знакомое, но подспудно ожидаемое её сердцем лицо. (Она не удивилась, что в одной зале, на одном балу оказались вместе дворяне, чиновники и — крестьянин. Это было странностью и капризом эпохи: располагаешь достаточно большими деньгами, чтобы заплатить за вход в собрание избранных, — плати и входи! Она знала — Орловы богаты, и невольно подумала о том, что такое богатство Виссариона и что такое богатство Семёна.)

Семён, в чёрной фрачной паре, в белой сорочке с синей бабочкой, коротко подстриженный, без бороды, но с усами, крепкий, высокий, но сутуловатый, устало разговаривал с каким-то полным, с длинной бородой мужчиной. Семён, чуть улыбаясь, покачивал головой, смотрел прямо в глаза этому увлёкшемуся своим, похоже, нескончаемым повествованием мужчине, часто вытягивал шею из воротничка сорочки, который явно был неудобен ему. И во фраке, показалось Елене, он чувствовал себя не совсем ловко: пошевеливал плечами так, будто пытался скинуть его.

Елена не отрывала от Семёна взгляда, как приворожённая: он — весь монолитный, ладный, естественный, не притворяется, поняла она, и не играет какой-то выгодной для себя роли. «Но как ему идёт этот наряд аристократа… а ведь мы с ним крестьянские дети, — не без гордости подумалось Елене. — Дай Бог, чтобы Ванюшка пошёл в него».