Икосаэдр - Андрей Валерьевич Скоробогатов

Но в этот раз она не захотела спать. Она выбежала, как была, нагая, с синяками на спине и ягодицах, из дома, на ощупь, пытаясь не запнуться, дошла до реки и тронула пальцем ноги поверхность пыли.

Пыль была холодной, просто ледяной.

Мариша рискнула, сделала первый неуверенный шаг, погружаясь в водовороты пыли, окутавшие ее ногу. Затем второй, третий. Она дрожала от холода и была уже по пояс в реке, когда вдруг мощный поток оторвал ее ото дна и потащил дальше по руслу. Мариша поняла, что не умеет плавать, да и вряд ли слово «плавать» уместно для реки из пыли. Пыль забивалась в лицо, в рот, Мариша кашляла и плевалась, ее голова то погружалась в пыль целиком, то выныривала из нее. Это продолжалось долго, несколько часов, а может, и дней, как вдруг она ударилась лицом обо что-то твердое, погруженное в пыль, машинально зацепилась, ухватилась руками, дернула на себя. Ей подали руку — костлявую, худую, больно ударили плечом о борт лодки, затащили наверх, бросили на дощатое дно.

На нее смотрело худое лицо старика с пустыми глазницами, он отложил весло и сказал:

— Тебе пока еще рано переплывать реку. Сейчас я отвезу тебя обратно, в твой колхоз.

— Что?.. что там, за рекой? — спросила Мариша.

— Ты задаешь много вопросов. Ты словно чувствуешь что-то, чувствуешь, что на некоторые вопросы есть ответ. И это, наверное, хорошо. Я могу ответить на некоторые из них, но, может, лучше мне сделать так, чтобы ты задавала поменьше вопросов?

— Да. Я не хочу… я не хочу больше, чтобы Председатель приходил ко мне и…

— И делал тебе больно? Может, ты хочешь, чтобы он приходил и делал тебе приятно? Ты сама в силах сделать это, стоит лишь попросить.

Мариша подумала и замотала головой.

— Нет. Не хочу.

— Молодец. Одна из вашего колхоза триста сорок лет не может переплыть реку, потому что Председатель ходит к ней каждую ночь. Она не понимает, что Председатель — всего лишь функция, не понимает, что ей нужно сделать, чтобы переплыть реку.

— Есть другие колхозы? Есть что-то там, за рекой?

Старик нахмурился.

— Ты хочешь, чтобы они были? Чтобы они открылись для тебя? Хорошо. Я выполню твое желание. А теперь закрой глаза.

Триста сорок. Триста сорок лет, вдруг осознала Мариша. Это слишком много. И если другие здесь уже столько лет, то сколько здесь она сама?

— А сколько лет… Сколько осталось мне, чтобы?..

— Я сказал — закрой глаза!

Один взмах весла, удар по голове, секунды забвения, и Мариша очнулась.

* * *

Она лежала на полатях в бараке. Рядом спали другие бабы, кто-то громко храпел.

Мариша встала, доползла до лестницы, спустилась вниз. В центре барака у тусклой лампы на стульчике сидел Председатель и собирал лопаты — соединял черенок с ложем и откладывал рядом.

— О, новенькая! — Он обрадованно улыбнулся и отложил свои дела.

Его лицо показалось Марише слегка знакомым, и она спросила:

— Где я? Здесь все такое странное.

— Ты забыла? Ты же сама сюда пришла. Ты в колхозе номер девяносто шесть тысяч семьсот двадцать четыре. Да, у нас небольшие проблемы с финансами, но скоро мы соберем урожай, и все наладится. Скоро утро. А меня зовут Председатель. Ты пойдешь с нами на поле?

Мариша кивнула.

В поле бабы затянули песню, слова которой показались знакомыми:

— Это твоя вечность, твоя черная весна,

Ее близкое дыханье, ее голос среди сна.

Только дай ей повод — станешь тишиной,

Славною победой или новою войной.1

Мариша пела и пела мрачные песни колхозниц, слова сами приходили на ум, а в глубине души снова зарождалось чувство чего-то незаконченного, невыполненного, забытого. После слов Председателя осталось горькое чувство обмана — вернее, самообмана. Как будто она однажды ошиблась, обманула и продолжает обманывать саму себя. Как будто она уже в сотый, в тысячный раз просыпается на полатях в этом чертовом бараке, проходит путь и пытается сбежать, забыв сделать что-то важное.

Забыв признаться себе в том, что она совершила и за что она здесь, в этом месте.

И в этот миг что-то мокрое и соленое прокатилось по ее щеке и упало на телогрейку. Вторая капля прокатилась следом и упала на землю. Мариша вытерла влажную дорожку и вернулась к работе.

— Сколько ты уже тут? — спросила работающая рядом баба. — Меня Светланой зовут.

Ее лицо показалось смутно знакомым, но Мариша все же ответила:

— Я… я первый день.

— И надолго? Не знаешь?

Она пожала плечами.

— Ну-ка… Дай-ка руки посмотреть, — сказала женщина, бросила лопату и бесцеремонно сграбастала ладонь Мариши, провела по запястью. — У-у… вижу я на тебе печать. Давно ты тут. И надолго. Если не навсегда. Такие, как ты, говорят, часто навсегда.

— Навсегда?.. Как это? А так разве бывает?

— Бывает, бывает. Ну, держись. Может, очистишься, и станет потом полегче. Я вот тоже сначала в бараке жила, потом избушку пустующую на окраине дали, скотину какую-никакую.

Светлана наклонилась к уху Мариши и прошептала:

— Меня скоро как лучшую работницу в соседний колхоз повезут. Говорят, там еду особую выдают, и есть магазин, где можно шмотки разные купить. Представляешь? А в каких-то колхозах, говорят, и мужики встречаются, нормальные мужики, не то, что наш Председатель.

Мариша слушала, бездумно кивая, глядя в одну точку — ту самую, в которую упала вторая капля, и не сразу поняла, как на месте падения капли из-под земли показался и стал тянуться к тусклому небу тонкий зеленый росток.

* * *

1стихи И. Шапранского.

2018 г.

Третий Постулат Курятника

0.1

— Если бы ты знал, как мне надоели эти консервы, — проворчал Боб. — То и дело норовят ударить по затылку.

— Ты не прав, — ответил Толстый. — Как я уже говорил, «Cans» — многозначное слово, и их правильнее называть не консервами, а бидонами. Запомни первое правило нашего мироздания: «Всё, что летает — бидоны».

Они странствовали по этому миру уже третьи сутки.

Хотя, правильнее сказать, это был не мир — это был курятник. Грязный, вонючий курятник с покосившимися деревянными стенами и заборчиками, покрытый толстым слоем навоза, отдававшего, меж тем, каким-то свинцовым, постапокалиптическим ароматом. И с падающими бидонами. Или, всё же, консервами? Сырые небеса, тоже