Аку-аку - Тур Хейердал

Не успел я, сонный, продрогший, окоченевший, выбраться из джипа, вдруг из-за камней выскочили двое, одним прыжком очутились около меня и мгновенно надели мне на голову убор из развевающихся перьев. Хуан Колдун спешился, привязал коня к камню и в свою очередь живо надел себе наискось через плечо гирлянду из перьев, чтобы, как он объяснил, было видно, что я главный брат, а он рангом ниже. Потом он попросил меня идти за ним, и мы, сопровождаемые Эдом, Туму, Андресом и Атаном, предельно быстро зашагали по каменистой равнине. Рыжеволосый остался сторожить машину.

Сделанный Таху-таху венец был точной копией xa'y теке-теке; этот головной убор был широко распространен среди исконных обитателей Пасхи, и образцы его можно увидеть в некоторых музеях. Я чувствовал себя как-то нелепо с венцом, как будто впал в детство, когда мы ночью при луне играли в индейцев. Чувство нереальности происходящего ничуть не ослабло, когда я немного спустя сел на корточки и принялся уплетать гузки двух жареных кур. Потом мы отодвинули несколько камней посреди застывшего лавового потока, и вот уже я с венцом на голове ползу вниз по тесному ходу. Ход привел нас в обширный подземный тайник с низким волнистым сводом. Пол был застлан старым сеном. Направо от входа стоял маленький алтарь под камышовой скатертью, на котором покоилась мощная голова из камня с двумя черепами по бокам. Один череп — настоящий, человеческий; второй — каменный, с вытянутыми воронкой губами, которые загибались вверх и заканчивались круглым блюдечком. На это блюдечко — масляный светильник — смотрели сверху огромные глаза в глубоких глазницах. Напротив жуткого трио лежал еще один белый череп и изящный каменный пест с лицом в верхней части. Посередине пола под сеном и камышовой циновкой тоже было небольшое каменное возвышение. Хуан Колдун предложил мне сесть на циновку так, как некогда сидел его дед. Вдоль стен тянулся карниз с множеством затейливых фигур из мира реальности и мира фантазии. По обе стороны платформы, на которой я восседал, лежало что-то завернутое в желтую камышовую плетенку.

Прежде всего Хуан Колдун достал модель плота «Кон-Тики» и норвежский флажок.

— Это твоя кровь, — хрипло прошептал он, крепко сжимая флажок в руках.[2]— А здесь ты можешь набраться свежей силы — вот тебе ипу маенго.

Разворачивая свертки, я так волновался, что почти не дышал. В каждом был коричневый необливной кувшин. Уж не из тех ли они трех загадочных кувшинов, которые Хуан, рассердившись на меня, тогда показал патеру Себастиану?

— Во второй пещере у него их много, и все разные, — заметил Туму. — Она полна маенго и будет твоя, когда ты вернешься к нам.

Один из кувшинов опоясывал несложный орнамент. Хуан утверждал, будто орнамент делал его дед и черточки изображают воинов. А в пещеру кувшины поставили, чтобы мертвые могли напиться, когда захотят.

Позже, когда мы рассматривали кувшины в лагере, только Гонсало их опознал. Он видел такие же в Чили, индейцы исстари их лепили, да, наверно, и по сей день лепят в глухих селениях. Опять загадка! Кувшины сделаны не на гончарном круге, это ленточная керамика, типичная для индейцев. Но как могли, будь то в старину или в наши дни, примитивные индейские сосуды попасть на остров Пасхи? И почему их сочли достойными стоять рядом со скульптурами в родовой пещере? Почему воду для духов не ставят в стакане, в банке или в чайнике? Пасхальцы не употребляют в быту глиняную утварь, между тем у Хуана явно были еще сосуды: из двух, которые мы получили, ни один не соответствовал описанию тех, которые он приносил к патеру Себастиану.

Кроме этого случая я на Пасхи лишь однажды слышал про пещеру со старинными кувшинами. Она принадлежала двоюродному брату Энлике. Но он уплыл в Чили на «Пинто».

…Уже светало, пели петухи, когда я постарался бесшумно проскользнуть в калитку бургомистра. Мне никто не встретился, и постель была такой же, какой я ее оставил, но чьи-то руки поставили на стол фрукты, жареную курицу и фруктовый сок. Однако слаще всего были чистые белые простыни, те самые, которые я подарил владельцу дома, когда он еще думал о плавании на «Пинто».

— Дон Педро, бургомистр, — сказал я, когда утром мой друг, улыбаясь, вошел на цыпочках с водой для умывания, — спасибо за отличный ночлег. Но когда ты мне покажешь свою пещеру?

— Не горячись, сеньор. Надеюсь, сегодня ночью тебе сопутствовало счастье?

— Да, мне сопутствовало счастье. Но скоро я покидаю остров. Так когда же я увижу пещеру Оророины?

— Не горячись, сеньор, ты ведь получил от меня «ключ». Он лежит у тебя под кроватью?

Да, «ключ» лежал у меня под кроватью. И при мысли о нем я невольно улыбнулся про себя, ведь голова была хотя и длинноухая, но довольно неожиданного вида.

Впрочем, бургомистр за последнее время вообще был щедр на неожиданности. Со дня выхода из больницы он вел себя странновато, я не узнавал старого дона Педро. Побледнел, осунулся, и это вполне естественно, но, главное, его хитрые глаза сверкали каким-то особенным блеском. Он ходил чрезвычайно возбужденный и с каким-то непонятным оптимизмом строил потрясающие планы. Бабушки он больше не боялся — опустошим тайник, и оба станем миллионерами! Он купит пароходик и откроет постоянную линию для туристов с материка. Его брат, «деревенский шкипер», умеет править по звездам, а рыжеволосый сын — ведь научился водить джип — будет смотреть за машиной. Все на острове разбогатеют, потому что спрос туристов на деревянных птицечеловеков и моаи кава-кава так вырастет, что только поспевай вырезывать!

Я попытался притушить его непомерный оптимизм — куда там. Я не должен даже так говорить, это дурная примета! В то же время, несмотря на громкие слова и обещания, дон Педро после выхода из больницы не принес мне еще ни одного камня. И работать у нас перестал. Мол, некогда, некогда… Он — бургомистр, страшно занятый человек.

Но однажды, когда я проходил мимо его дома, он вдруг выбежал мне навстречу.

— Счастливый день! Сегодня очень, очень счастливый день, — ликующе прошептал он.

И уже вслух, не стесняясь присутствия шкипера, рассказал, что Таху-таху разрешила ему вручить мне «ключ» от пещеры Оророины. За это я, когда поплыву дальше, должен взять с собой не только бургомистра и его сына, но еще и старшего сына Таху-таху. Я обещал переговорить об этом с губернатором, и бургомистр буквально заплясал от радости. Счастливым голосом он предложил нам со шкипером тотчас зайти к нему в дом.

У круглого стола, за которым я так часто сиживал, мы увидели грубоватого с виду малого с широким плоским носом и курчавыми волосами. Он изобразил улыбку, но от этого лицо его не стало добродушнее. Перед ним стояли две рюмки и початая бутылка чилийской мятной водки. Судя по особому блеску в глазах гостя, он был ее главным потребителем. Впрочем, он пока не захмелел. Встав, незнакомец щедро протянул для приветствия широченную ладонь.