6748 - Михаил Викторович Амосов

совести должен был выделить он, а не король. Тибо этого не сделал, посчитав, что Крит далеко и крестоносцам и так там хорошо возле гроба Господня. Да, Крит был далеко, и королева не могла вернуть своё приданое, но король близко и королевские войска стоят в его замках, и от желания графа, отдавать долг или не отдавать, мало, что зависело. Так как это всегда бывает с честными и благочестивыми людьми, король обогатился взяв, по закону, под свою руку графства Блуа, Шарт, Сансерр и виконство Шатоден, а в замках Брей и Монтеро, он оставил свои гарнизоны.

Если с графствами было более и, или менее ясно, кого ставить во главе их, то с замками не очень. Так как графство это земля, а земля это урожай и еда, а замок это укрепление без земли и естественно без еды. И, что бы замок исполнял свое предназначение, представителя власти короля на данной территории, ему, – замку, нужен был управитель, который смог бы окрестных синьоров обязать нести продуктовую повинность в пользу короля и обеспечить замок провиантом. Снабжать королевские гарнизоны провиантом, естественно лучше, без угрозы применения военной силы. Идеально было бы основать в замках аббатства, но чрезмерное увеличение церковного, не облагаемого налогами, земельного клина, в центре королевских владений, не совсем подходило набожному королю. В этой обстановке появление бедной, но уже известной родственницы было подобно манне небесной. Король своим именным указом обязал вассалов замка Брей беречь хранительницу Камино, взамен он милостиво разрешал им отправиться в паломничество к гробу святого Якова в любое время. И это действительно королевская милость, ибо крестьян не отпускали во время работ порой даже в церковь, а рыцарь не мог уйти с военной службы. И если кто вдруг занемогал от грехов, то не мог в это время, идти за спасением к гробу святого Якова. Теперь же, после королевской милости, любой болезный мог спастись, если не телом то душой, уйдя в паломничество либо с работ, либо со службы.

Так летом 1234 года в титулатуре Элеоноры появился титул кастелянша – управительница Брей. Бароны в этот раз всё поняли быстро. Если они откажутся охранять хранительницу Камино, то папа вкупе с королём может объявить крестовый поход против них, пример с Лангедоком был так сказать на лицо, поэтому они через две неделе в домовой церкви замка Монтеро принесли клятву верности Элеоноре, как представительнице короля.

Сразу после клятвы её опять, «по просьбе тётушки», привезли ко двору. Королю искали невесту и под прикрытием этих поисков, королева мать решила найти партию для молодой Элеоноры. Если бы не случился казус, навсегда испортивший доверительные отношения между тетушкой и племянницей. Дело было так.

Тибо граф шампанский занятый сочинением очередного творения в честь Бланки Кастильской,– своей дамы сердца, увидел девушку, вернее девочку сидящую на ослике и перо, восхвалявшее Бланку, выпало из его рук. Через трое суток поста и молитв, он с распущенными волосами, босой, в плаще паломника предстал перед Бланкой. Королева мать думавшая, как и ранее услышать от него куртуазные мольбы о неразделённой любви, приготовилась слушать, снисходительно поглядывая на коленопреклоненного паломника. Для большей убедительности своей неприступности, чтобы никто не говорил, что она наедине была с графом, она не отпустила своих фрейлин. Все с нетерпением ждали еще одного шедевра трубадура, когда он вдруг начал свою речь не с перечисления достоинств дамы сердца, а с перечисления своих титулов и подвигов. Под своды залы замка в Сансе, вознеслось,

– Я Теобальдо Великий, король Наварры, граф Шампани, прошу вас обещать мне руку вашей племянницы златовласой Элеоноры Кристины Констанцы Екатерины де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, синьоры Ордино, дамы д. Альбре. хранительница Камино, Устроительницы Брей……..

Дама из дома Коменж – Сесилия де Фуа успела подставить плечо королеве, чем уберегла её от падения. Но она не смогла, уберечь королеву от чувства обиды нахлынувшей на неё. Королева мать плакала и не стеснялась своих слёз. Граф не мог более продолжить и в недоумении стоял посреди зала. Только по прошествие нескольких тягостных минут королева, вытерев глаза от слёз, смогла ему ответить.

– Вы, король? В костюме паломника? Вот и исполняйте долг паломника.

Она указала ему на дверь левой рукой, спрятав правую за спину, давая понять, что отныне он лишен права прикасаться к ней.

Король, как был в одежде паломника, так и пошёл прочь из города, не удосужившись даже обуться. Он так и вернулся в Наварру в одежде паломника. Вскоре Эля получила резной ларец, в котором находился свёрнутый лист пергамента, перевязанный шёлковой ленточкой, небесно голубого цвета. Она развернула его и прочитала,

«Когда умрем мы с вами,

К несчастью вашему, но к счастью моему,

Любовь, как прежде, будет мучить свет,

Все к счастью вашему, к несчастью моему.

И прежней в мире пользоваться властью,

Все, к счастью вашему, к несчастью моему.

– Пресветлая, лишь страсть меня живит,

Всё к счастью вашему, к несчастью моему.

Хоть каждый взор ваш сердце мне и ранит;

Все к счастью вашему, к несчастью моему.

Счастливый, что люблю, счастлив я на вид,

Деяньями светлыми для вас я занят.

Всё к счастью вашему, к несчастью моему.

В прекрасных дамах недостатка нет,

К несчастью вашему, но к счастью моему.

Но лучше вас, уж бог не сотворит,

Всё к счастью вашему к несчастью моему.

Да, да! Умрем, и уж любви не станет,

К несчастью вашему, но к счастью моему».

Эля испугалась, от письма веяло чем-то незнакомым и непонятным. Она не знала, что делать, но ей так хотелось еще и еще читать эти строки. Она несколько ночей не спала пытаясь понять кто и зачем написал для неё это лэ,110 но так и не найдя ответа, вечером в четверг пришли в опочивальню королевы матери.

Бланка уже отпустила своих дам и находилась в комнате только с монахиней цистерианкой. Эля, без церемониального поклона, присела на кровать и передала ей пергамент. Бланка несколько раз прочитала лэ, потом, откинув одеяло, пригласила родственницу лечь рядом с собой, как это было принято в Испании, когда родители оставляли детей одних. Эля, доверчиво прижавшись к теткиному плечу, уснула под молитвы монахини. Утром Бланка еще до утренней службы отправилась в покои сына. Через часа два королевский секретарь вынес из покоев короля грамоту, которую вручил герольду для передачи её по означенному на ней адресу. Ближе к обедне герольд с поклоном передал Элеоноре приказ короля гласивший,

– Облачиться в одежды послушницы, дабы более не смущать своей красотой его подданных.