Анж Питу - Александр Дюма

Войдя в свой будуар, королева застала там автора записки, которую только что получила.

То был мужчина лет тридцати пяти, высокий, с лицом мужественным и решительным; серо-голубые глаза, живые и зоркие, как у орла, прямой нос, волевой подбородок сообщали его лицу воинственность, оттеняемую изяществом, с каким он носил мундир лейтенанта личной охраны короля.

Батистовые манжеты его были смяты и порваны, а руки слегка дрожали. Погнутая шпага плохо входила в ножны.

В ожидании королевы ее гость быстро мерял шагами будуар, что-то лихорадочно обдумывая.

Мария-Антуанетта направилась прямо к нему.

– Господин де Шарни! – воскликнула она. – Господин де Шарни, вас ли я вижу?

Тот, к кому она обращалась, низко поклонился, как требовал этикет; королева знаком приказала камеристке удалиться.

Лишь только за ней закрылась дверь, королева, с силой схватив г-на де Шарни за руку, спросила:

– Граф, зачем вы здесь?

– Я полагал, государыня, что быть здесь – мой долг, – отвечал граф.

– О нет, ваш долг – бежать из Версаля, поступать так, как полагается, повиноваться мне, одним словом, брать пример со всех моих друзей, тревожащихся за мою судьбу; ваш долг – ничем не жертвовать ради меня, ваш долг – расстаться со мной.

– Расстаться с вами? – переспросил он.

– Да, бежать подальше от меня.

– Бежать вас? Кто же бежит вас, государыня?

– Умные люди.

– Мне кажется, что я человек неглупый, государыня, – именно потому я и прибыл в Версаль.

– Откуда?

– Из Парижа.

– Из мятежного Парижа?

– Из Парижа кипящего, хмельного, окровавленного. Королева закрыла лицо руками.

– О, значит и от вас я не услышу ничего утешительного! – простонала она.

– Государыня, в нынешних обстоятельствах вам следует требовать от всех вестников только одного – правды.

– А вы скажете мне правду?

– Как всегда, государыня.

– У вас, сударь, честная душа и отважное сердце.

– Я всего-навсего ваш верный слуга, государыня.

– Тогда пощадите меня, друг мой, не говорите ни слова. Сердце мое разбито; сегодня эту правду, которую всегда говорили мне вы, я слышу от всех моих друзей, и это меня удручает. О граф! Невозможно было скрыть от меня эту правду; ею полно все: багровое небо, грозные слухи, бледные и серьезные лица придворных. Нет, нет, граф, прошу вас впервые в жизни: не говорите мне правду.

Теперь граф в свой черед вгляделся в лицо королевы.

– Вам странно это слышать, – сказала она, – вы почитали меня более храброй, не так ли? О, вам предстоит узнать еще много нового.

Господин де Шарни жестом выразил свое удивление.

– Очень скоро вы сами все увидите, – сказала королева с нервным смешком.

– Вашему величеству нездоровится? – спросил граф.

– Нет, нет! Сядьте подле меня, сударь, и ни слова больше об этой отвратительной политике. Помогите мне забыть о ней…

Граф с печальной улыбкой повиновался. Мария-Антуанетта положила руку ему на лоб.

– Вы горите, – сказала она.

– Да у меня в мозгу пылает вулкан.

– А руки ледяные.

И она обеими руками сжала руку графа.

– Сердца моего коснулся могильный холод, – сказал он.

– Бедный Оливье! Я вас уже просила: забудем обо всем этом. Я больше не королева, мне ничто не грозит, никто не питает ко мне ненависти. Нет, я больше не королева, я просто женщина. Что для меня мир? Сердце, которое меня любит, – разве этого не достаточно?

Граф упал перед королевой на колени и покрыл поцелуями ее руки с тем почтением, с каким египтяне поклонялись богине Изиде.

– О граф, единственный мой друг, – сказала королева, пытаясь поднять его, – знаете ли вы, как поступила со мной герцогиня Диана?

– Она собралась за границу, – отвечал Шарни, не раздумывая.

– Вы угадали! Увы, значит, это можно было предугадать.