В дебрях Индии - Луи Жаколио

— Неужели это правда?

— Убедись сам.

Американец взял рукоятку; она без всякого сопротивления повернулась вправо и влево, как это бывает с колесами механизма, которые не соединены между собой. С отчаянием выпустил он ее из рук, и бессильные слезы заструились по его лицу.

Что касается Барбассона, то он сразу изменился и сделался другим человеком. Неведомая опасность, указанная предчувствием, теперь (так он, по крайней мере, думал) открылась ему, и к нему в ту же минуту вернулись его обычные хладнокровие и энергия.

— Полно, Барнет! — сказал он своему товарищу. — Будем мужчинами, не отчаивайся! Теперь моя очередь уговаривать тебя не падать духом. Обсудим все вместе, придумаем, как выпутаться отсюда, должно же быть какое-нибудь средство… Мы не можем умереть, покинутые всеми.

— А между тем нас ждет смерть, неизбежная, роковая, потому что никто не может помочь нам. Быть может, поднимется буря и погонит шлюпку к берегу, но это будет по прошествии нескольких месяцев, когда ястребы и другие хищные птицы склюют наши тела!..

Самой ужасной в их положении была мысль о возможности умереть с голоду всего в нескольких километрах от берега; видеть этот берег, покрытый зелеными лесами, и не иметь возможности преодолеть это короткое пространство, ничтожное само по себе для хорошего пловца! Как горько сожалели они теперь, что в молодости не упражнялись в этом искусстве!.. И ничего кругом, что могло бы помочь им держаться на воде; шлюпка целиком была сделана из железных пластин, которые носил Ауджали, а два искусных индуса, принадлежавших к знаменитому тайному обществу Духов Вод, работали над ней в тайне. Поэтому не было абсолютно никакой возможности снять без всяких инструментов болты с люка, чтобы проникнуть во внутренности шлюпки и исправить случившееся. Оба в один голос вскрикнули:

— Если бы только Сердар был здесь!

— О, да! — сказал Барбассон. — Будь он по крайней мере в пещерах… стоило бы ему заметить, что мы не возвращаемся, он навел бы свой морской бинокль на озеро; одного взгляда было бы ему достаточно, чтобы понять наше положение, в два часа соорудить плот и к нам на помощь… Тогда как Сами, привыкший к тому, что то одни, то другие отправляются в какую-нибудь экспедицию, не будет обеспокоен нашим отсутствием.

— Да, — вздохнул Барнет, — он уехал недели на две по крайней мере… будь у нас еще провизия на время ожидания его приезда.

Последние слова заставили Барбассона задуматься. — Правда, — бормотал он про себя, — провизия, будь у нас только провизия!..

Внезапная мысль, как молния, осветила его лицо… В несколько секунд оно преобразилось, и он принялся смеяться, хлопая в ладоши. Барнет подумал, что он помешался.

— Бедный друг!.. Бедный Мариус!.. — сказал он с состраданием. — Такой ум!

— Ты что это там говоришь?.. Не думаешь ли, что я потерял рассудок?

— Не следует противоречить, — подумал Барнет. — Я много раз слышал, что «их» не следует раздражать.

Последние слова он против воли произнес громко.

— Кого «их»? — спросил Барбассон. — Объяснишь ты мне или нет?.. Сумасшедших, не так ли? Ага! Ты считаешь меня сумасшедшим.

— Нет, нет, мой друг! — прервал его испуганный Барнет. — Успокойся, взгляни, как все мирно вокруг нас, природа, кажется, спит под покровом голубого неба.

— К черту этого болвана! — воскликнул Барбассон, хохоча во все горло. — Он воображает, будто я не понимаю, что говорю… Да выслушай ты меня! Я нашел возможность жить до возвращения Сердара.

— Ты нашел… ты?

— Ну, разумеется! Это так просто, что даже глупо… Воды не хватает нам, что ли?

— Нам и не выпить всей, — вздохнул Барнет.

— Ну! Озеро утолит нашу жажду, оно и прокормит нас! А прекрасная форель, о которой мы мечтали? Приманок хватит нам на несколько месяцев… Слава Богу! Мы спасены…

— Придется есть сырыми…

— Советую тебе быть благоразумнее… Ты собираешься умереть от голода, а я спасаю тебя одной гениальной идеей.

— Хитро, нечего сказать…

— Хитро-нехитро, а придумать надо было, ты же только одно твердишь мне: «Придется есть сырыми!»… Другой пришел бы в экстаз, целовал бы мои руки, восклицая: «Спасен! Слава Богу!», вот это дело. Нет, видите ли, форели надо ему еще уложить на постель из свежего масла, обложить их разными приправами, полить лимонным соком, по-поварски, да-с!.. Ты, Барнет, честное слово, внушаешь мне отвращение… и не будь ты моим другом…

— Полно, не сердись, я только констатировал факт.

— Так! Начинается спор.

— Нет! Нет! Сдаюсь, сознаюсь, что сказал глупость.

— Твое счастье! Не будем терять времени… Я чувствую уже пустоту в желудке… Что если мы займемся обедом?

— Лучше этого мы ничего не можем сделать.

И оба принялись хохотать, сами не зная над чем.

— Мы будем знамениты, Барнет! — воскликнул Барбассон. — Подумай только, мы будем жить за счет собственных средств в течение двух недель или месяца в этой ореховой скорлупе. Нас назовут «Робинзонами шлюпки». Ты будешь моим Пятницей, и в один прекрасный день я опишу нашу историю.

К провансальцу вернулась его обычная веселость, а вместе с ней и неистощимая шутливость. Барнет, не считавший обжорство одним из семи смертных грехов и не приходивший сначала в восторг от такой примитивной пищи, заразился, однако, веселостью своего товарища… Но разнообразные сюрпризы на этом не закончились, и этот день готовил им еще более ужасные и непредвиденные… Одному из двух — увы! — не суждено было на следующий день видеть восход солнца.

Друзья снова опустили свои удочки и, устремив взор на поплавок, с тревогой и нетерпением ждали, кому из них первому будет благоприятствовать судьба.

— Скажи, Барбассон, — заговорил Барнет спустя минуту, — что если не клюнет?

— Ты шутишь… приманки, приготовленные мной по всем правилам искусства… secundum arte!

— Если ты будешь говорить на провансальском наречии, я заговорю по-английски, и тогда…

— Как ты глуп! Это из воспоминаний о коллеже.

— Так ты учился в коллеже?

— Да, до шестнадцати лет; мне отказали в степени бакалавра; там был факультет, устроенный специально для приема провансальцев. Это было целое событие. За все тридцать лет отказали только одному парижанину, который хотел выдать себя за провансальца, но понимаешь, у него не было акцента, и это выдало его. Но я был уроженец Марселя… Это было слишком и едва не вызвало целую революцию на Канебьере. Хотели идти целой толпой на коллеж… Но дело уладилось, экзаменаторы обещали не повторять этого.

— И тебя приняли?

— Нет!.. Папаша Барбассон якобы нечаянным образом уронил на мои чресла целый пук веревок, я бежал из отцовского дома и с тех пор не возвращался туда.