Шелковый Путь - Колин Фалконер

Лицо, смотревшее на нее в ответ, было лицом китайской принцессы: волосы уложены на китайский манер, лицо напудрено и накрашено по-китайски. Но в сердце своем она была татаркой, одной из Синих Монголов Чингисхана, и она жаждала скакать верхом.

Она смотрела через озеро, на химеру луны в воде. По спине у нее пробежала дрожь, возможно, какое-то предчувствие более мрачного будущего. Внезапно, в ярости, она отмахнулась и швырнула зеркало прочь. Мгновение спустя она услышала, как оно упало в озеро.

И снова наступила ночная тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчков.

***

XCII

Их в последний раз ввели пред очи Сына Неба, в то время как его придворные, полководцы, шаманы и тангуты в шафрановых одеждах смотрели на них. Это была церемония, и на этот раз между ними не было бы неформальных бесед, как в хауде. На этот раз Император будет говорить только через Пагба-ламу.

— Варвары с Запада обратились к Сыну Неба с прошением о милости и защите, — объявил Пагба-лама.

Жоссеран мрачно усмехнулся и гадал, что бы сказал Уильям, услышав такую характеристику их договора.

— Император желает, чтобы было известно: если варвары желают жить с нами в мире, мы будем вместе сражаться с сарацинами до их границ и оставим им остальную землю на западе, пока нам не будет угодно ее у них отнять. Взамен варвары пришлют сто своих шаманов к нашему двору здесь, в Шанду, чтобы служить нам.

Придворный шагнул вперед и вручил Жоссерану пергамент с уйгурской вязью, скрепленный царской печатью.

— Это письмо для вашего царя, Папы, подтверждающее суть договора, — сказал Пагба-лама.

Другой придворный вручил Жоссерану золотую табличку, которую он назвал пайцзой, похожую на ту, что он видел на ямских гонцах. Это была плоская золотая пластина с выгравированными соколами и леопардами и оттиском печати Императора.

— Повесь это на шею и не снимай. Эта табличка ставит тебя под защиту Императора. С ней ты получишь сопровождение и помощь по всему миру, от Срединного царства до самого края земли, который находится под властью Сына Неба.

Жоссеран взял золотую табличку. Он прочел на уйгурском, так похожем на классический арабский: «Силою Вечного Неба! Да будет свято имя Хана ханов! Тот, кто не окажет ему почтения, будет предан смерти и должен умереть!»

Были и другие дары: рулон тончайшего шелка, акварель, свиток китайской каллиграфии, черным по красному. Ему также вручили татарский лук.

— Император дает знать, что это его печать на договоре между нами, — объявил Пагба-лама. — Это должно напомнить варварскому Папе, который является царем христиан в западных землях, что если он когда-либо нарушит свое слово и выступит против нас, такие луки могут достать далеко и бить сильно.

— Что они говорят? — спросил его Уильям.

«Сказать ли ему, что это ратификация тайного договора между орденом Храма и татарами? — подумал Жоссеран. — Что Хулагу теперь обязан сражаться с франками против сарацин? Ему не нужно знать таких подробностей».

— Это дружественное письмо Святому Отцу от Императора. Он выражает свое расположение и просит прислать сто священников, чтобы начать дело обращения.

— Сто священников? Это поистине благая весть. Мы, доминиканцы, будем в авангарде такого служения. А Император также смиряется перед Богом?

— Не думаю, брат Уильям.

Уильям, казалось, был на грани слез.

— Почему нет? Ты должен умолять его передумать! Скажи ему, что если он боится за свою смертную душу, он должен принять Господа Иисуса Христа!

— Он сказал все, что хотел сказать по этому поводу.

Уильям издал долгий, содрогающийся вздох.

— Значит, я потерпел неудачу. Женщина была права. Он непреклонен.

— Он попросил сто священников. Несомненно, это дает нам повод для надежды.

— Если царь не примет нашу святую веру, какая в этом польза?

— Как бы то ни было, мы сделали все, что могли. Приглашение для ста священников — немалое достижение. — Жоссеран попятился к двери, ни разу не повернувшись спиной к Императору, как того требовал обычай. Как только они вышли, Уильям рухнул на колени и снова принялся молиться о божественном вмешательстве.

«Клянусь священными крайней плоти всех святых! Этот человек сотрет себе колени!»

Жоссеран зашагал прочь, оставив его.

***

XCIII

— Это место зовется Садом Освежающего Источника, — сказала ему Мяо-Янь.

Ручей журчал, впадая в небольшой пруд, где в темных водах медленно двигались золотые рыбы-долгожители. Древние корявые сосны склонялись над тропинкой; в гроте, высеченном в скале водопада, курился ладан. Лощины были напоены ароматом жасмина и орхидей.

Мяо-Янь крутила над плечом зонтик из зеленого шелка, защищаясь от жаркого послеполуденного солнца.

— Значит, вы покидаете Шанду, — сказала она.

— Мы наперегонки с зимой спешим к Крыше Мира.

— Значит, больше не будет ни молитв, ни историй об Иисусе?

— Нет, моя госпожа. И больше никаких «Отче наш».

— Я буду скучать по вам, христианин. Но я не буду скучать по запаху вашего спутника. Как вы это выносите? Даже утки уплывают на другой берег озера, когда он сюда приходит.

До этого Жоссеран встречался с ней только сидя в ее павильоне или на ее прогулочной барке. Он впервые видел, как она ходит, и его поразила ее странная, ковыляющая походка. Причина этого была очевидна. Под длинным платьем он мельком увидел пару невероятно крошечных ножек в шелковых туфельках. Они были так малы, что было удивительно, как она вообще может передвигаться.

Она заметила направление его взгляда.

— Вам нравятся мои ножки?

— Природа соблаговолила сделать их такими маленькими?

— Это сделала не природа.

Он выглядел озадаченным.

— Мои ноги забинтовали, когда я была маленькой девочкой. Так приказал мой отец. Он думает однажды выдать меня замуж за китайского царевича и желает, чтобы я воплощала все, что китайцы находят прекрасным.

— Ваши ноги забинтованы? Это вас беспокоит?

Она одарила его улыбкой бесконечной боли.

— Как я могу на это ответить? — Она остановилась и посмотрела на него снизу вверх. — Мне было четыре года, когда моя мать впервые туго обмотала бинтами мои пальцы, подгибая их под ступню. Затем она положила большие камни на подъем, чтобы раздробить кости.

— Святая кровь Господня, — выдохнул Жоссеран.

— Это делают не один раз. Нога, конечно, пытается зажить. Поэтому пальцы приходится дробить снова и