Последний в очереди - Мария Рашова

исполнения своих желаний здесь и сейчас, отдавая за это кусочки своей души, о которых он, несомненно, о, несомненно, очень скоро пожалеет, нет. Я обладал терпением. Это сейчас можно так сказать, с опаской оглядываясь по сторонам, что терпением, мол, я обладал, но кто бы знал, какими крупицами, песчинками, по какой капле со дна океана собиралось это терпение! Я был так же нетерпелив, как молодой орел, только что оперившийся и заботливо выпихнутый родителями из гнезда – я желал все и сразу, и желательно побольше, и быстро- быстро, чтобы не пришлось ждать и секунды, ведь вот же я – появился на свет и оперился: «А ну-ка подайте ка к моему столу все, что только можно представить и так быстро, как это только можно вообразить!» И жизнь немедля давала мне пинка под зад. Вообще, уроки судьбы крайне болезненны, но при этом безупречно доходчивы. Вы не захотите больше испытать этот удар и сделаете все возможное, чтобы его избежать. И я стал ждать. Я перестал раздражаться в продуктовых на бедных старух, которые все никак не могут найти мелочь в кошельке, просто кивал кассиру и молча расплачивался за них картой, не принимая их слезы и тонны благодарности. Потому что все, за что я тут приму благодарность, на небе не засчитают. А мне очень нужно, чтобы засчитали, очень нужно. Но думать и надеяться на это нельзя, иначе, опять же, не засчитают. Поэтому я старался сразу все забыть. Я перестал раздражаться на детей, которые, сидя позади меня, избивали мое кресло в самолете ногами, проверяя мои нервы на прочность. Я перестал. В конце концов, я тоже был младенцем. И мои бедные родители наверняка мучились со мной в любом транспорте. Детям не объяснишь, что надо сидеть тихо – дети это счастливые атомные сгустки энергии – никогда не знаешь, когда прогремит взрыв. Я больше не психовал, когда меня подрезали на дороге. Бог с ними, может, эти люди так искали свою смерть. А я не хотел играть в их игры. Я хотел спокойно дожить до того момента, пока обо мне не скажут: «Баста, из него больше ничего не выдавишь, все хорошее, что в нем было, мы уже взрастили, осталось одно плохое» и отпустят меня из этого не самого лучшего из всех миров. Я стал терпелив. Меня уже было не вывести в госучреждениях, я мог получить любую справку. Меня не раздражали люди, которые специально медленно переходили улицу перед моей тачкой. «Интересно, как бы ты запел, если бы тебе ее поцарапали?»,– ехидно усмехнется читатель. Отвез бы в ремонт. Говорю же вам, я запасся терпением и стал спокоен. Терпение – вот ключ ко всему. Я был терпелив. Я знал, что все, что случится – случится по воле неба и все, что не случится – тоже. Так почему же я должен был психовать? Меняй то, что ты можешь изменить, и смирись с тем, что не можешь. Я научился терпению. Жизнь учила меня смирению. Это давалось сложнее. Мир раздирало в клочки от войн и ненависти. Все, что мы могли – оставаться на разрозненных друг о друга кусках материи и сохранять спокойствие. Где то в России молились несколько очень-очень старых бабушек в очень-очень старых церквях и поэтому страна никак не стиралась с лица земли, хотя враги спят и видят это. Бабушки молились непрестанно, страна упорно оставалась на поверхности земли, какую бы бездну под нами не старались отверзнуть. У этих бабушек было все: и терпение, и смирение. У этих бабушек в руках была Вечность. Я был как песчинка на дне океана – так же далеко от поверхности воды, как самосознание этих бабушек было далеко от меня. Я знал, я понимал это. Они были почище шаолиньских монахов. Русская православная бабушка вполне себе могла бы победить любого из них. Как хорошо, что за нас молились такие чистые светлые души, как хорошо, что Россия все еще была не стерта с лица земли, хотя тьме бы этого очень хотелось. После апокалипсиса наверное только и уцелеют эти церквушки в деревнях, да дома праведников. Эх. Я вздохнул, передернул плечами. Я все еще не пришел туда, куда должен был прийти. Мысли цеплялись друг за друга, плыли, как по небу облака. Ничегошеньки я не придумал, ничегошеньки. Небо все так же укоризненно смотрело на меня, я все так же не мог вспомнить, где накосячил и в чем подвох. Я должен был сделать то, для чего я был направлен . Для меня не было и не могло быть оправданий. Лень уже давно не показывала нос, хотя я ее отлично знал, старую лису. Она делала вид, что больше не интересуется мной, но я помнил ее страшные удушающие объятья, когда ты не в состоянии встать с дивана и начать или закончить или продолжать любой твой важный для тебя проект. Да что там, ты не в состоянии даже сходить в душ. Когда каждый час, каждая минута на кону, она держит свои лапы сцепленными у тебя на шее и пригвождает к дивану, не давая ни малейшего шанса вскочить и начать менять свою жизнь к лучшему. Нет. Лень пригвождает тебя, лень надевает на тебя наручники, лень погружает тебя в сладкую дрему, а потом на хрен вырубает тебя в непредвиденный сон, лень лишает тебя самых продуктивных минут, часов, да что там, дней и недель в твоей жизни, лень… Лень способна на все, на все крайние подлости, на все интриги. Эта сука попортила мне не мало крови. Ей срать на меня и на мои цели. Ей хочется чтобы все вокруг превратилось в серое ничто, в амеб, застывших перед телевизором, с красными глазами, воткнутыми в телефон, обложенных пиццей и чипсами. Лень специалист в этом деле – деле разрушения души, ей можно доверять. Лень.

Я всегда насмехался над ленивыми людьми, погруженными в бесконечные тв сериалы, тянущие кусок пиццы в рот, что валяются круглыми сутками на диване. Я не знал, что лень может выглядеть совсем по-другому. Эта тварь ассимилирует и мимикрирует мастерски под любую усталость. Я не знал, что лень может помешать приступить к молитве и медитации, набрать номера родных людей, которых не видел вечность, позвонить любимому человеку, написать сообщение, которое могло бы помочь многим людям, спасти мир наконец! Я не думал, что лень может стать основным препятствием ко всему. Ко всему, что может создать человек. Мы откладываем жизнь на потом, не