Странники войны - Богдан Сушинский

Им повезло: в первом же доме, в который они постучались, хозяева дали им по миске супа, несколько картофелин в мундирах и по куску хлеба. Когда моложавая черноволосая хозяйка выставила все это на стол, они не поверили своим глазам, а Мария даже растроганно утерла слезу.

Пока ели, хозяин — один из тех окруженцев, что пристали по окрестным селам к солдаткам и вдовам, — почти с гордостью убеждал, что им действительно здорово повезло. В их Короновке намного спокойнее, чем во многих других селах: до большого леса далековато, партизаны не балуют, староста — мужик мудрый, умеет ладить и с румынами, и с немцами, а полицаи даже побаиваются его. Из рассказа сержанта он уже знал, что Мария — его жена, что Крамарчук немного партизанил, а теперь вот решился окончательно осесть и заняться крестьянским трудом. Однако то, что Крамарчук партизанил, хозяина не смутило. Наоборот, сознавшись в этом, Крамарчук вызвал у него доверие.

— Не пужайся, земляк-земеля, — успокоил его. — Будь здесь немецкая власть — тебя бы со всей строгостью подозрения. А румынам — лишь бы работник справный. И староста поможет. Не за спасибо, конечно. Вон, рядом, через ложбинку, хата пустует. Поселитесь, детей заведете, кумовья появятся. Старосте скажу, что ты — родственник, из-под Каменки-Скальской. Там у меня и в самом деле родни, как у собаки блох. Я туда ездил. Староста справку давал. Так что все под правду.

Он улыбался чуть ли не после каждого слова. Плотный, мускулистый, с гладко выбритым, едва тронутым паутинкой морщин веснушчатым лицом. И два ряда ровных белоснежных зубов, вид которых почему-то особенно задевал Крамарчука.

— Словом, держитесь за нас с Катеринкой. Она, мармеладик мой, местная. Староста — из ее рода.

— Ты словно обрадовался, что мы наведались к вам? — недоверчиво спросил Крамарчук. Хотя Гридич, как, без имени, представился этот человек, в самом деле сумел расположить к себе. — С чего вдруг?

— Так ведь свой, окопник. Придут наши — вместе «отстреливаться» легче. Скажем, что хотя и жили в селе, а все равно по ночам партизанили. Поди проверь. Вот какой раскувырк! — бросил взгляд на Марию. Та смотрела на Гридича настороженно, с откровенной неприязнью, однако в разговор не встревала.

— Нет, ну дело не только в этом, — вальяжно раскинулся хозяин в самодельном, грубо сработанном кресле-качалке. Похоже, что и низкий (под кресло), стол, и лавки, на которых сидели Катеринка и гости, он смастерил сам. — Главное, появится сосед-ровесник. Ты мне хату перекрыть поможешь, я — тебе. Глядишь: мы уже оба хозяева, а, мармеладик?! — не упускал он ни малейшего случая подержаться за талию жены. Да и жена тоже старалась отходить не дальше того, где он мог достать ее пятерней.

— В сорок первом вы попали в окружение. Ладно, было. Но что, после этого никогда больше не брались за оружие? — вдруг заговорила Мария. — Попали в окружение — и все, смирились?

Гридич удивленно посмотрел на нее и, не сгоняя с лица улыбки, все так же, с ленцой, беззаботно ответил:

— А на кой черт оно мне? Кто в армии, тот пусть и воюет. А тут румыны. У них власть, у них сила. Придут красные — значит придут, я не против. А не придут, мы уже при жене и при деле. А, мармеладик? То-то же! Ты тоже баба молодая, ладная. Обживешься, рас-хорошеешь. И к черту леса, к черту оружие. Все будет ладненько.