Черный легион - Богдан Сушинский

Розданов прошелся по камере, остановился напротив Беркута, поправил френч и, печатая шаг, словно подходил с докладом, приблизился к нему.

— Вы — мой враг, подпоручик. Но храбрость есть храбрость. Когда тот немец рассказал мне о доте, я почувствовал гордость за ваш гарнизон. Я так и сказал ему: «Значит, и в Красной армии осталось несколько стоящих русских офицеров. Наверняка из военспецов, которых этот провинциальный мерзавец Сталин не успел расстрелять». Впредь я так и буду обращаться к вам: «господин подпоручик».

— Ради Бога.

— Так вот, господин подпоручик, — сделал он ударение на слове «подпоручик», — помните: я именно так и сказал этому немецкому обер-лейтенанту. Он даже начал хвататься за кобуру. Кричать, что все мы связаны с большевиками. Провинциальный мерзавец! Рагаковский тоже ведь появился здесь недавно. Так что я действительно не мог знать, что партизан Беркут' и командир того, замурованного дота — одно и то же лицо.

— Это что-нибудь изменило бы в вашем отношении к Беркуту?

Розданов растерянно помолчал. Даже сейчас, в полумраке камеры, Громов видел, как по-старчески седы его волосы.

— Во всяком случае понимал бы, с кем имею дело. Это всегда важно. Даже когда расстреливаешь врага, важно знать, кто перед тобой. Разве не так?

— Война всегда творилась по законам своей человеческой жестокости и своей жестокой человечности.

— Можете тоже обращаться ко мне, как к русскому офицеру: «господин поручик».

— Это нетрудно.

— Марина Цветаева — слышали о такой поэтессе?

— Только слышал.

— Какое-то время она тоже была в эмиграции. Перед войной вернулась и покончила с собой в какой-то провинциальной Елабуге. Так вот, у нее есть строчки:

Все рядком лежат —

Не развеешь межой.

Поглядеть: солдат!

Где свой, где чужой?

Белым был — красным стал:

Кровь обагрила.

Красным был — белым стал:

Смерть побелила.

В них — вся трагедия земли нашей, вся безысходность нашей дикой Славянии. Откровенно, подпоручик, ваш отец все же был белым офицером?

— Прадед, дед, отец по отцовской и материнской линиям — все были казачьими офицерами. Потомственный офицерский род. Но в Белой гвардии никто из них не служил, не довелось.

— Иначе вас ни за что не произвели бы в лейтенанты. Об этом я как-то не подумал. Но все же объясните мне, подпоручик, кому нужен был большевистский переворот? Ведь все шло так хорошо. Произошла революция. Россия могла пойти тем же путем, которым идет Америка, Франция, Англия, хотя в Англии и сохранилась монархия. Не будь этого жидобольшевистского переворота, не было бы и Гражданской, не было бы содомского кровопролития, которое погубило или рассеяло по миру лучшие умы России, цвет ее интеллигенции. Раскуркуливания, расказачивания, чисток, террора, сибирских концлагерей — ничего этого не было бы… Так кому и ради чего понадобился этот переворот?

— Все ответы вам известны, поручик.

— А какая могла бы у нас быть армия! Я не раз ловил себя на мысли: если бы нашлась сила, которая смогла бы тогда примирить и слить воедино Красную армию и Белую гвардию… Разве сыскалась бы в мире сила, способная противостоять ей? Нашлись бы генералы, превосходящие по опыту и таланту наших, в том числе и красноармейских?

— Но объединить их было некому, поручик. И давайте исходить из этого.

— Да-с, некому. А жаль. Именно поэтому мы, русские офицеры, до сих пор истребляем друг друга. Вместо того, чтобы, как в Первую мировую, в одних окопах противостоять германцам…

Его прервали голоса, топот ног, шум у двери камеры. Оба умолкли, стали у стены под окном, плечом к плечу, готовые ко всему, даже самому страшному.