Шевалье де Сент-Эрмин. Том 1 - Александр Дюма

Но Фуше продолжал настаивать, прося первого консула соблюдать хотя бы некоторые предосторожности.

— Все, идите, — сказал ему Бонапарт, — хватайте ваших преступников, раз уж вы их почти поймали. Судите их, и пусть их повесят, расстреляют, гильотинируют. Но не за то, что они хотели меня убить, а за то, что они были настолько неловкими, что, метя в меня, промахнулись и убили двенадцать граждан и ранили шестьдесят.

Фуше понял, что ему остается только уйти. Вернувшись в свой особняк, он застал там Лиможца, давно его дожидавшегося.

Этот агент, способности которого не вызывали сомнений у Фуше, заметил, что сразу же после взрыва адской машины исчезли три человека, за которыми полиция вела наблюдение как за шуанами, прибывшими в Париж, чтобы убить первого консула. И совершенно справедливо предположил, что, так как их нигде не видно, они-то и являются настоящими злоумышленниками. Иначе бы, боясь, что на них падет подозрение, они не замедлили бы показаться. Он знал имена этих троих, то были Лимоелан, старый вандеец Сен-Режан и Карбон.

Он не нашел никаких следов Лимоелана и Сен-Режана, зато разыскал в предместье Сен-Марсель сестру Карбона, жившую там с двумя дочерьми. Он снял комнату на той же лестничной клетке, с шумом вселился в нее и два-три дня никуда не выходил. На третий день или, скорее, ночь он начал громко стонать и плакать так, чтобы услышали соседки, потом дотащился до их двери, позвонил и сполз по стенке на пол.

Одна из девочек открыла: он лежал без сил, и каждое слово давалось ему с трудом.

— Мама! — закричала девочка. — Здесь наш бедный сосед, который так плакал сегодня.

Прибежала мать, взяла его под руки, завела к себе, усадила и стала выспрашивать, чем они при всей их бедности могут ему помочь.

— Я умираю с голоду, — простонал Лиможец, — вот уже три дня у меня крошки хлеба во рту не было, но я не могу выйти на улицу, там полно полицейских. Они ищут меня, я точно знаю.

Сестра Карбона дала ему стакан вина и краюху хлеба, которую он проглотил в мгновенье ока, как будто и вправду три дня ничего не ел. И, поскольку женщина сама боялась полиции, ожидая, что к ней могут прийти как к сестре Карбона, она спросила, что он наделал.

Тогда, изобразив, что неохотно уступает их просьбам, он признался, точнее, сделал вид, будто признается, что приехал в Париж от Кадудаля, чтобы присоединиться к Сен-Режану и Лимоелану. Но так как он приехал в Париж после покушения на улице Сен-Никез, то не смог найти ни того, ни другого. Это было тем более досадно, что он знал верный способ переправить их в Англию.

В тот день женщина и ее дочери не сказали ему ничего, они только дали ему бутылку вина и обещали приносить продукты, пока он будет жить на одном этаже с ними. Они лишь попросили платить им, так как сами крайне нуждались.

Но на второй день добрая женщина призналась, что Карбон — ее брат и оставался у нее до седьмого нивоза, пока однажды от духовника Лимоелана к нему не пришла девушка, м-ль де Сисэ, и не отвела его в маленькую конгрегацию монахинь собора Сакре-Кёр под видом священника, еще не приведенного к присяге и не получившего разрешения на возвращение во Францию. Там он сказал, что вернулся в Париж, не желая больше жить за границей, и со дня на день ждет своего исключения из списков эмигрантов.

У монахинь он был в полной безопасности, так как эти добрые сестры из чувства признательности первому консулу за все, что он сделал для Церкви, каждый день служили публичную мессу за сохранение его драгоценной жизни.

И Карбон никогда эту мессу не пропускал.

Выяснилось также, что добрая женщина посвящена во все детали покушения, так как его подготовка происходила прямо у нее на глазах. Она показала Лиможцу один из двенадцати бочонков из-под пороха, которым начинили адскую машину.

В этом бочонке осталось четырнадцать фунтов пороха. Лиможец сразу узнал порох английского производства и превосходного качества. Остальные бочонки разломали на дрова для очага. Однажды Лимоелан сказал своим хозяйкам:

— Обращайтесь с ними побережнее, дамы! Эти дровишки дорого стоят!

Сестра Карбона показала ему также две блузы, принадлежавшие заговорщикам. Что стало с блузой Сен-Режана, она не знала.

Оставалось только выяснить, в какой обители скрывался Карбон. Мнимый шуан уверил женщин, что, для того чтобы помочь Карбону бежать, ему необходимо с ним встретиться. И женщина обещала принести ему адрес на следующий день.

Она побежала к м-ль де Сисэ и узнала у нее все, что было нужно.

Мессы за здравие первого консула были публичными, и Лиможец вошел в церковь вместе с двумя агентами. В уголке за хором он увидел мужчину, который, судя по его виду и по тому, как он молился, не мог быть ни кем иным, как Карбоном.

Лиможец дождался, пока церковь опустеет, подошел к Карбону и арестовал его. Тот настолько не был готов к тому, что его найдут и опознают, что сдался без всякого сопротивления.

После ареста он сознался во всем. В этом состояла его последняя надежда на снисходительность правосудия. И, в частности, сообщил, что Сен-Режан скрывается в доме на улице Бака.

Когда Сен-Режана взяли, он, зная, что его сообщник все выдал, тоже не стал ничего скрывать. Вот его показания, которые мы списали с протокола допроса, подписанного им самим:

«Все, что агент Виктор рассказал о том, как мы купили лошадь, поставили тележку на хранение к торговцу семенами, приобрели бочку и обили ее железом, — правда.

Оставалось только назначить время, и мы выбрали тот вечер, когда первый консул собирался в Оперу на ораторию «Сотворение мира».

Мы знали, что он проедет по улице Сен-Никез. Это самая узкая улица в окрестностях Тюильри, поэтому именно там мы поставили тележку с порохом. Карета должна была проехать в восемь с четвертью. Ровно в восемь я стоял рядом с тележкой, а Лимоелан и Сен-Режан — у ворот Тюильри, чтобы подать мне знак. Лимоелан и Сен-Режан были одеты, как и я, извозчиками, мы вместе пришли с тележкой на угол улицы Мальты, а потом, как я уже сказал, каждый встал на свое место. Прошло пять минут. Не слыша никаких сигналов, я отдал вожжи молодой крестьянке и, дав ей двадцать четыре су, попросил ее посторожить лошадь. Затем я пошел по улице Сен-Никез в сторону Тюильри.

Вдруг я услышал крик Лимоелана: «Вот он!», ив то же время до меня донесся шум приближающейся кареты и конного отряда. Я побежал обратно, а про себя молил: «Господи! Если Бонапарт нужен для покоя Франции, отведи удар от его головы, пусть он поразит меня!». Потом я крикнул девушке: «Беги, беги, спасайся!», а сам поджег трутовый шнур, подсоединенный к пороху.

Карета и эскорт уже подъехали ко мне, лошадь одного из гренадеров отбросила меня к стене, я упал, поднялся и кинулся к Лувру, но пробежал только несколько шагов. Последнее, что я помню, это как я обернулся, увидел искрящийся шнур и силуэт девушки, стоявшей около телеги. Больше я ничего не видел, не слышал и не чувствовал!