Олимпия Клевская - Александр Дюма

Итак, он поспешил отвесить соседке грациозный поклон, сопровождаемый пылкими извинениями, которые, заметим это к чести Марион, заставили ее покраснеть еще сильнее.

Для маркиза делла Торра и торговца в серо-голубых чулках обед завершился весело, благо двусмысленное положение, создавшееся под столом, их не затронуло.

На Баньера прикосновение ножки Марион произвело странное действие: ему вспомнилась ножка Олимпии. При таком воспоминании у бедного Баньера вылетело из головы все, кроме самого этого воспоминания: он забыл о маркизе, о своем промахе, о своих сотрапезниках; он пил вино, не помня о вине, а продав свой драгунский мундир, он забыл не только о мундире, но и о вербовке, вследствие которой был в него облачен. Над розовой скатертью в мерцании восковых свечей порхал исполненный грации призрак, порой исчезая в темных углах комнаты, но внезапно возникая вновь и наполняя все вокруг своей таинственной жизнью. В пламени свечей, в вине, в любви, в грядущем Баньер не видел ничего, кроме Олимпии.

Сначала его было пробудил от этих грез тяжелый вздох маркизы Марион.

Но почти тотчас он снова впал в мечтательность.

Потом его вновь потревожили — маркиз делла Торра внезапно издал резкий выкрик:

— Кровь Христова! Да ведь у нашего молодого человека больше нет сапог!

— Ну да, — подхватил торговец, — он же их обменял на ваши туфли.

— Но тогда он больше не сможет сесть на лошадь.

— И тут вы правы, — согласился торговец.

— Ну да, действительно, — подтвердил и Баньер.

— Сапог больше нет, — произнес маркиз, — это правда, но есть на что их купить.

И он бросил на Баньера взгляд, который то ли затерялся в пути, то ли, достигнув цели, не был понят в своем истинном значении.

— Ах, я уверен, что господин драгун дорожит своим конем не больше, чем мундиром, — продолжал маркиз, сопровождая эти слова тем самым взглядом, которым однажды он уже подхлестнул решимость Баньера.

Баньер вздрогнул.

— И он совершенно прав, — не унимался маркиз, причем голос его звучал все выразительнее.

— Такая досада, что лошадь запалена, — вздохнул маркиз, — я бы ее приспособил к делу. Она и впрямь прекрасно смотрится.

— Хорошо! — сказал Баньер. — Покупайте ее, так и быть, а я ручаюсь, что немного заботы, и вы ее до ума доведете.

— Это невозможно!

— Отчего же?

— Разве она, кроме всего прочего, не отмечена клеймом полка или королевской лилией?

— Она клеймена королевской лилией, как любая лошадь, выбракованная от полковой службы.

— Видите, теперь вы и сами признаете, что это выбракованная лошадь.

— Вот еще! — настаивал Баньер. — Что значит клеймо? Можно оседлать коня так, что клейма не будет видно.

— Что ж! Оседлайте его так сами, молодой человек, а для меня, извольте понять, такое клеймо — изъян. Впрочем, не стоит и толковать больше о запаленной лошади… оставим это!

— А между тем я бы запросил дешево, — неосторожно сказал Баньер.

— Как бы вы дешево ни запросили, все будет слишком дорого, — отрезал торговец.

— Товар, который ни к чему не пригоден, всегда слишком дорог, — сентенциозно изрек маркиз.

— Но как же мне быть, капитан?

— Устраивайтесь как знаете, — отвечал маркиз, — а мне позвольте вздремнуть, я с ног валюсь от усталости.

И он раскинулся в кресле перед камином, позаботившись о том, чтобы оказаться спиной к Баньеру и Марион.

Пять минут спустя маркиз делла Торра храпел не хуже, чем иной герцог.