Охота полуночника - Ричард Зимлер

— И ты перестала брать уроки музыки?

Мама лукаво усмехнулась.

— По-моему, ты знаешь меня лучше, Джон. Я сама нашла учителя и два года тайно занималась с ним. Его звали Хуан Висенте, да благословит Господь его память. Он вообще не брал с меня платы. Он говорил, что, когда я стану богатой и знаменитой концертирующей пианисткой, я смогу с ним расплатиться. Но однажды один из моих ненаглядных старших братцев проследил за мной и рассказал матери, чем я занимаюсь. Знаешь, что сделала твоя бабушка Роза? Она била меня тростью по ладоням и при каждом ударе кричала, что я никогда, никогда не буду играть на пианино и не посмею больше унизить семью. Прошли недели, прежде чем я сумела наложить на эти раны швы. Долгие годы после этого я чувствовала себя изгоем. Самое ужасное во всем этом — невозможность заниматься тем, что я любила больше всего на свете. Я начала снова чувствовать себя собой только после того, как покинула дом и смогла играть на пианино, когда захочу.

Смысл ее жизни вернул отец. Ему было наплевать на все сплетни о ее поведении и характере, он верил только в любовь, которую они нашли друг в друге.

— Первое, что он подарил мне после свадьбы — это фортепиано. Он выписал его из Лондона, и я до сих пор играю на нем. — Мамины глаза засияли любовью к отцу. — А когда родился ты, Джон, — и она шутливо постучала меня по носу, — я поняла, что преодолела все зло, причиненное мне. Ты был доказательством того, что в моей новой жизни все будет чудесно.

Разумеется, это пылкое и страстное единение между моими родителями делало крах их супружества еще ужаснее для меня.

Мы поговорили о моей жизни после того, как умерла Франциска, и мама внимательно слушала. Я и не подозревал, как сильно — и как давно — я нуждался в том, чтобы меня просто выслушали. Мама, в свою очередь, рассказала о своем желании открыть музыкальную школу, куда, с помощью Фионы, она сможет принимать студентов со стипендией.

Она разрыдалась, когда я рассказал, что получил письмо от Виолетты, о которой мама уже много лет молилась каждый вечер. Но я решил не говорить о том, что хочу навестить ее в Нью-Йорке. Я все еще не мог заставить себя коснуться тех тревожных вопросов, которые относились непосредственно к маме.

Несколько дней подряд Эстер и Граса наслаждались походами в собор святого Павла и Кенсингтонские сады, пришли в восторг от парфюмерных магазинов на Шайр-лэйн и от представлений Фанточини на Оксфорд-стрит. Я тайком отправил письмо Виолетте, в котором сообщил, что прибуду в Нью-Йорк так быстро, как туда дойдет пароход. Я добавил, что буду рад сделать обещанные изразцы для ее дома, но придется подождать месяц-другой, потому что у меня есть еще одно дело, о котором я все ей поведаю, когда приеду.

Я выпросил у остальных возможность день побыть одному, чтобы отдохнуть после путешествия. По взглядам, которые украдкой бросали на меня мать и тетя Фиона, я понял, что они уверены — я собираюсь предаться кутежу. Но ничего подобного я делать не собирался. На Оксфорд-стрит я нанял экипаж и отправился в контору судового агентства на Кинг-Вильям-стрит, где оплатил каюту на борту «Саксонии», которая всего через несколько месяцев затонула во время шторма. Я отправлялся из Портсмута ровно через восемь дней.

Получив билет на руки, я чувствовал себя прекрасно, пока не спросил служащего, сколько времени мы пробудем в море.

— В прошлом году, — весело ответил он, — в это же время был попутный ветер, так что она пересекла океан за двадцать четыре дня.

Следовало бы промолчать, но я не выдержал и спросил:

— А если попутный ветер будет не все время?

— В таком случае, — осклабившись, отозвался он, — я бы сказал: готовьтесь к путешествию месяца на три, не меньше.