Анж Питу - Александр Дюма

– Это значит, что Калиостро подлый шарлатан и что его так называемый магнетический сон – преступление.

– Преступление?

– Да, преступление! – настаивала королева. – Ибо это воздействие пойла, отравы, яда, и человеческое правосудие в моем лице сумеет настигнуть и покарать тех, кто изготовляет подобные зелья.

– Ваше величество, ваше величество, – терпеливо увещевал Жильбер, – молю вас о снисхождении к тем, кто совершил ошибку в этом мире.

– А, так вы раскаиваетесь?

Королева заблуждалась: по мягкому голосу Жильбера она заключила, что он просит за себя. Она заблуждалась; это было преимущество, которым Жильбер не преминул воспользоваться. – В чем? – спросил он, устремив на Марию-Антуанетту пылающий взор, которого она не смогла выдержать и опустила глаза.

Королева осеклась, потом сделала над собой усилие и сказала:

– Королеве не задают вопросов и не наносят обид; вы новичок при дворе – запомните это; но вы, кажется, говорили о тех, кто совершил ошибку и взывал к моему снисхождению?

– Увы, ваше величество, – сказал Жильбер, – какое человеческое создание можно назвать непогрешимым? То, которое так глубоко забилось в скорлупу своей совести, что уже недоступно постороннему глазу? Вот что часто именуют добродетелью. Будьте снисходительны, ваше величество.

– Но, если так рассуждать, – неосторожно начала королева, – то для вас, сударь, для вас, ученика этих людей, чей взгляд ищет истину даже на дне сознания, нет добродетельных существ?

– Это верно, ваше величество.

Она разразилась смехом, в котором звучало откровенное презрение.

– Помилуйте, сударь! – воскликнула она. – Извольте вспомнить, что вы не на площади, где вас слушают глупцы, крестьяне и патриоты.

– Поверьте, ваше величество, я знаю, с кем говорю, – возразил Жильбер.

– Тогда больше почтения, сударь, либо больше притворства; окиньте взглядом свою жизнь, измерьте глубины совести, которая у людей, которые трудились на самых разных поприщах, несмотря на весь их гений и опыт, должна быть такая же, как у всех смертных; припомните хорошенько все, что было в ваших помыслах низкого, вредного, преступного, все жестокости, насилия, даже преступления, какие вы, быть может, совершили. Не перебивайте меня! И когда вы подведете итог, господин доктор, склоните смиренно голову и не приближайтесь более в надменной гордыне к обиталищу королей, которым, во всяком случае, пока, доверено Богом читать в душах людей, преступивших закон, их затаенные мысли и налагать без жалости и снисхождения кару на виновных. Вот что вам надлежит сделать, сударь. Раскаяние вам зачтется. Поверьте мне, лучшее средство исцелить столь больную душу, как ваша, было бы стать отшельником и жить вдали от почестей, ибо они внушают людям ложные представления об их величии. Так что я посоветовала бы вам держаться подальше от двора и отказаться от желания врачевать недуги его величества. Вам следует взяться за лечение, которое угоднее Господу, нежели любое другое: вам надо излечить самого себя. У древних ведь даже есть поговорка:

Ipse cura medici17.

Однако вместо возражений, которые бы лишь сильнее раздосадовали королеву, она неожиданно услышала мягкий ответ Жильбера:

– Я уже сделал все, что советует ваше величество.

– Что сделали, сударь?

– Я подумал.

– О себе?

– Да, о себе, ваше величество.

– Ну и как, верно ли я угадала то, что вы увидели в глубинах собственной души?

– Не знаю, что имеет в виду ваше величество, но сам я понимаю, что человек моих лет, должно быть, не однажды прогневил Бога!

– Вы всерьез говорите о Боге?

– Да.

– Вы?

– Почему бы и нет?

– Ведь вы философ! Разве философы верят в Бога?

– Я говорю о Боге и я верю в Бога.

– И вы не удаляетесь от света?

– Нет, ваше величество, я остаюсь.

– Берегитесь, господин Жильбер. И на лице королевы появилось выражение смутной угрозы.

– О, я хорошо все обдумал, ваше величество, и пришел к выводу, что я не хуже других: у каждого свои грехи. Я почерпнул эту аксиому не из книг, но из знакомства с другими людьми.

– Так вы всезнающи и безупречны?

– Увы, ваше величество, если не всезнающ и не безупречен, то по крайней мере довольно сведущ в человеческих горестях, довольно закален в тяжких болезнях. Поэтому видя круги под вашими усталыми глазами, ваши нахмуренные брови, складку, которая пролегла около вашего рта, борозды, которые называют прозаическим словом морщины, я могу сказать вам, сколько вы перенесли суровых испытаний, сколько раз ваше сердце тревожно билось, и сколько раз оно доверялось другому сердцу и оказывалось обманутым. Я скажу все это, ваше величество, когда вам будет угодно; я уверен в том, что вы не уличите меня во лжи, я скажу вам это, изучив вас взглядом, который умеет и хочет читать в человеческом лице; и когда вы почувствуете тяжесть этого взгляда, когда вы почувствуете, что любопытство это проникает в глубины вашей души, как лот – в глубины моря, тогда вы поймете, что я многое могу, сударыня, и если я не даю себе воли, то заслуживаю признательности, а не враждебности.

Его речи – речи мужчины, бросающего вызов женщине, его полное небрежение этикетом – все это произвело на Марию-Антуанетту действие неописуемое.

Она почувствовала, как взор ее застилает туман, мысли путаются, а ненависть сменяется ужасом. Королева бессильно уронила отяжелевшие руки и отступила назад, подальше от грозного незнакомца.

– А теперь, ваше величество, – проговорил Жильбер, который ясно видел, что с ней творится, – понимаете вы, что мне очень легко узнать, что вы скрываете от всех и от самой себя; понимаете вы, что мне легко усадить вас в кресло, к которому пальцы ваши безотчетно тянутся в поисках опоры?

– О! – в ужасе произнесла королева, чувствуя, как ее до самого сердца пробирает неведомая дотоле дрожь.

– Стоит мне произнести про себя слово, которое я не хочу говорить вслух, – продолжал Жильбер, – стоит высказать волю, которую я не хочу проявлять, и вы окажетесь в моей власти. Вы сомневаетесь, ваше величество. О, не сомневайтесь, не вводите меня в искушение! Ведь если вы хотя однажды введете меня в искушение!.. Но нет, вы ни в чем не сомневаетесь, не правда ли?

Едва держась на ногах, подавленная, растерянная, Мария-Антуанетта цеплялась за спинку кресла со всей силой отчаяния и яростью существа, чувствующего, что сопротивление бесполезно.

– Поверьте, – продолжал Жильбер, – не будь я самым почтительным, самым преданным, самым смиренным из подданных вашего величества, я произвел бы ужасный опыт и тем самым убедил вас в своем умении. Но не бойтесь; я низко склоняю голову перед королевой, а паче всего – перед женщиной, я трепещу, чувствуя, как рядом бьется ваша мысль, и я скорее покончу с собой, чем стану смущать вашу душу.