Рыцари Дикого поля - Богдан Сушинский

Хмельницкий рассчитывал, что, обратившись к обоим правителям, он каким-то образом сумеет на время примирить их, превратив в своих союзников. А главное — есть повод. Согласно каким-то договоренностям, Польша обязана была выплачивать Бахчисараю дань, которую король, очевидно, платил только потому, что не хотел раздражать и Крым, и Порту.

Но в том-то и дело, что за прошлый год эта дань выплачена не была. Именно об этом долге чести полковник и собирался деликатно напомнить хану. Поход орды против поляков мог быть истолкован и как наказание за неуплату.

Утром, едва Хмельницкий успел побриться, появился какой-то чиновник и сказал, что его вызывают во дворец. Полковник торжествующе осмотрел своих спутников: он все же добился своего.

— Меня примет хан? — спросил он по-татарски.

— Нет, гяур, тебя примет советник хана, досточтимый господин Улем, да продлит Аллах дни его под этим солнцем.

Глядя на отвисший живот чиновника, полковник впервые остро, с солдатской тоской, ощутил, как ему не хватает сабли. Выслушивая этого жирного ублюдка, он переживал те минуты, в которые желание отстоять честь значительно сильнее желания сохранить голову.

Улем встретил его, восседая на возвышенности из ковров и подушек. Он и сам казался горой, довольно бездарно нагроможденной из костей и остатков мышц и безнадежно обросшей канцелярским жиром. Палаш, который он вертел в руке, тускло поблескивал дамасской сталью и изумрудами серебряной рукояти. На широкоскулом монгольском лице его выражение свирепости не возникало и не исчезало, а оставалось навечно впечатанным в каждую черту, каждую мышцу, в пронизывающий взгляд полузатонувших между припухшими веками черных глаз.

— Тебе окажут большую честь, урус, — брезгливо процедил он, глядя на Хмельницкого, — на твоей казни будет присутствовать сам хан Крыма Ислам-Гирей. Но прежде тебя предадут пыткам, под которыми ты расскажешь все, что знаешь о Сечи, о замыслах польского короля и задуманном вами, грязными гяурами, походе против Крыма.

— На все вопросы, которые интересуют великого хана, я могу ответить и без пыток, — вежливо склонил голову Хмельницкий, хотя стоявший за его спиной чиновник прошипел ему в затылок: «На колени, презренный. От слова мудрейшего Улем-бея зависит воля хана».

«Слишком храбро ты подсказываешь, — подумалось Хмельницкому, — чтобы допустить, что делаешь это по собственной воле».

— Так в чем вы подозреваете меня, мудрейший Улем-бей?

— Что пришел сюда, как шакал, рыщущий в поисках добычи.

— Даже когда между нами случались войны, мы, казаки, принимали послов великого хана с таким же почтением, с каким обычно принимаем послов Высокой Порты. Так достойно ли имени и славы великого хана относиться ко мне и моим офицерам, как к пленникам?

— Ты пришел сюда не как посол, а как лазутчик.

Хмельницкий воспринял это предположение слишком спокойно, чтобы не удивить этим советника хана.

— Приходилось ли вам, мудрейший Улем-бей, видеть когда-либо лазутчика, который бы прибывал в стан врага вместе со своим сыном, еще не достигшим возраста воина? Назовите мне безумца, который бы решился на такое, убив в себе отцовские чувства. — Хмельницкий говорил, тщательно подбирая слова. Он понимал, что от тех нескольких минут, которые он проведет наедине с Улемом, будет зависеть не только то, примет его хан или не примет, но и как правитель будет вести себя во время приема.

Полковник не сомневался, что аргументы, которые он преподнесет Улему, в той или иной форме будут преподнесены затем повелителю.

— Вы, гяуры, способны на все, — проворчал Улем, понимая, однако, что Хмельницкий прав. Но тут же поспешил уточнить: — А что, разве твой сын прибыл вместе с тобой?

— Да, мой старший сын Тимош находится здесь.

— Почему же мне не доложили об этом? — грозно уставился он на чиновника, стоявшего за спиной Хмельницкого.

— Я не знал об этом, да увеличит Аллах мудрость твою, — упал тот на колени. — Никто не знал. Не предупредили.

«Вот оно что! Гонец от Тугай-бея или Сулейман-бея забыл сообщить, что я прибыл с сыном. Может, это и к лучшему. Узнай они об этом сразу же… Возможно, Тимош уже был бы предан пыткам».

— Уползай вон, — презрительно взмахнул лезвием палаша Улем. — И прикажи, чтобы сына полковника Хмельницкого пока не трогали. Пока, — подчеркнул он, озаряя свое лицо ухмылкой каннибала.

Появление сына действительно показалось советнику очень кстати. Теперь он знал, как заставить Хмельницкого быть предельно вежливым и откровенным. А если понадобится, то и сговорчивым.

— И еще, мудрейший Улем-бей, — продолжил свою мысль Хмельницкий. — Неужели вы думаете, что, пожелай я провести разведку, мне некого было послать сюда? На Сечи всегда хватало казаков, владеющих татарским, приученных ползать, как ящерицы, и прекрасно знающих эти края, поскольку приходилось бывать здесь в ипостаси и воинов, и пленников.

— Тогда чего ты добиваешься? На что рассчитываешь? — угрюмо процедил Улем.

— Рассчитываю на встречу с великим ханом Крымского улуса Ислам-Гиреем.

— И чего собираешься просить у него? — почесал свой подбородок кончиком палаша.

— Не просить, а предлагать. Дружбу и военный союз.

Ржал Улем после этих слов полковника долго и, что самое обидное, совершенно искренне.

— Разве ты уже стал королем Польши?

— Пока что нет.

— Но уже принял булаву гетмана Украины, которую тебе вручило запорожское казачество и которая освящена королевским универсалом?

— Гетманом буду, причем довольно скоро, как только соберу достаточно войска и как только…

Улем воинственно оскалил крепко сжатые зубы, заставив этим полковника запнуться на полуслове.

— Тогда, может быть, ты уже избран кошевым атаманом Запорожской Сечи? — садистски добивал он Хмельницкого, давая понять, что прекрасно осведомлен о сомнительном статусе своего гостя и на Сечи, и в повстанческом казачестве. — Или хотя бы куренным атаманом?

— С казачьими чинами вы ознакомлены… Однако замечу: тому, кто уверен, что станет гетманом, стремиться в кошевые, а тем более — в куренные, не обязательно. Пока я наслаждаюсь видами Крыма, на Днепре собирается огромное украинское войско.

— Где именно собирается это войско? — вновь насторожился Улем.

— По обоим берегам Днепра, возле Сечи.

— И сколько же сабель оно будет насчитывать?

— Этого пока не знает никто, поскольку отряды формируются в каждом воеводстве, в каждом местечке. Уже сейчас собрано более ста тысяч сабель. Целые полки создаются возле Черкасс, под Уманью и под Баром, если только названия этих городов о чем-нибудь говорят вам.

Улем несколько раз повел палашом по раскрытой ладони, как по точильному камню, и надолго замер, уставившись на полковника, словно удав.