Ветер богов - Богдан Сушинский

— Вы так считаете? — усомнился Скорцени, понимая, что имени вновь не услышит. В эти минуты он чувствовал себя прескверно. Его самолюбие оказалось задетым. Игры, затеянные любовницей Умбарта, — что особенно коробило штурмбаннфюрера — он мог прекратить мгновенно. Его так и подмывало сделать это. И если бы не желание добраться до «покровительницы»…

— Она так считает, — ведать не ведала о его благородном гневе Марта фон Эслингер. — У нее есть для этого все основания.

— Речь идет о графине Стефании Ломбези?

— То есть имеется в виду княгиня Мария-Виктория Сардони, — с той же стоической невозмутимостью обнаружила свои познания владелица дорогого спортивного автомобиля. — Согласна, в этом контексте уместно вспомнить и ее имя. Но вы прекрасно знаете, что сейчас она пребывает где-то на севере Италии. Возможно, уже на своей вилле «Орнезия». Словом, немного терпения, господин штурмбаннфюрер, еще немножечко терпения…

Пока она лихо выводила своего мустанга из крутого горного виража, в который вошла на серпантине горы, Скорцени успел внимательно присмотреться к ее внешности. Короткий, с чуть очерченной горбинкой носик, худощавые смуглые щеки, узкий, почти не выступающий подбородок. Аб-со-лютно ничего привлекательного! А ведь о страсти этой женщины, любовницы штурмбаннфюрера Умбарта, в Корсиканской бригаде СС ходили легенды. Вот что значит познать женщину в постели. И тем не менее… Ну абсолютно ничего сногсшибательного.

— Соображаете, что такого мог найти во мне ваш коллега и земляк Умбарт… — с ироничным упреком раскрыла его терзания Марта. — Не утруждайтесь, для меня самой это тоже загадка. Злые языки утверждают, что ему льстит забавляться в постели с австрийской аристократкой. Как вы… допускаете такое?

— Я допускаю все, что угодно, пока не сумею убедиться в противоположном.

Марта игриво скосила на него глаза и рассмеялась.

— Не думала, что свои кадры СД набирает из выпускников философских факультетов. Не выдадите из мужской солидарности?

— Не выдам.

— Независимо от всего сказанного мне интересно было взглянуть на «первого диверсанта рейха». О постели мне, конечно, мечтать трудно. Фройнштаг и мой Умбарт — препятствия почти непреодолимые. — И вновь игривый взгляд, после которого никакое препятствие восприниматься всерьез уже не может. — Да и женщина, жаждущая вас видеть, замечу, тоже в какой-то степени влюблена. В какой-то… степени.

Небольшая двухэтажная вилла, обнесенная металлической оградой, словно крепостным частоколом, располагалась между тремя размытыми холмами, каждый из которых представлял собой, особый природный мир — со своими ландшафтом, растительностью и даже цветом. Один представал в бутафорном подобии скалы, другой был засажен молодым садом, третий напоминал пепельный осколок кратера давно потухшего вулкана.

— Возводить виллу в такой монашеской унылости, когда в полумиле — залив лазурного безмятежья… — продолжала Марта фон Эслингер. — Только вилла-то не моя. Я всего лишь арендую часть ее…

— Вот почему штурмбаннфюрер Умбарт слывет человеком, погрязшим в бедности, скупости и долгах.

— По крайней мере по этому поводу вам уже не придется прибегать к донесениям агентуры, — беззастенчиво хихикнула разорившаяся аристократка. — Другое дело, что вам непременно сообщат: «Марта фон Эслингер — австрийская националистка, сепаратистка и масонка».

— И будут правы?

— В том-то и дело.

— Почти традиционный набор обвинений врага рейха, — признал штурмбаннфюрер.

— Однако опыт герра Шварца, владельца «Солнечной Корсики», свидетельствует, что с некоторых пор к подобным слабостям своих земляков герр Скорцени относится почти с библейской великотерпимостью.

— Он свидетельствует еще и о том, что Скорцени тоже не чужды некоторые непростительные слабости. Послушайте, госпожа фон Эслингер, — сказал штурмбаннфюрер, выходя из машины и мгновенно примечая, что в беседке, просматривающейся между кустами, притаился охранник. — Вы, очевидно, даже не подозреваете, какому риску подвергаете себя, не понимая, что ни тот амбал, что притаился в беседке, ни два дебила, которые после третьего выстрела высунут свои сонные рожи из самой виллы, не помешали бы мне пристрелить вас прямо здесь же, под венецианской аркой входа на виллу.

— Почему вы предполагаете, что я не осознаю этого? — вздрогнула фон Эслингер, совершенно не ожидавшая, что их полусвет-ская беседа в машине завершится таким ужасным дипломатическим разъяснением. — Просто мне казалось, что вы прибегнете к своим угрозам еще там, у отеля. А пристрелите — на одном из поворотов, у обрыва или зарослей. Более неудачного места для зачтения приговора, чем подъезд виллы, даже трудно себе представить.

— Это не приговор. Обычная констатация реалий.

— Так мы все же войдем или будем митинговать у ворот? — Марте фон Эслингер понадобилось немало усилий, чтобы заставить себя улыбнуться, и все же улыбки не получилось.

— Войдем.

— Странные вы, мужчины: одни, садясь рядом со мной в машину, начинают нервно ощупывать мои коленки, другие столь же нервно — кобуры своих пистолетов. Не знаешь, на кого из вас злиться, а кому сочувствовать. Между тем на втором этаже этого особняка, в комнате для молитв и покаяний — существует здесь и такая, вас с огромным нетерпением ожидает госпожа Ленерт.

— Простите, не понял?

— Я сказала: вас ждет госпожа Ленерт. Вот уж не думала, что, услышав имя «папессы», вы решитесь переспрашивать его.

— Но в это невозможно поверить. Госпожа Ленерт, «папесса», здесь? — с непосредственностью провинциала ткнул он в сторону виллы пальцем. — Как она могла оказаться на острове? Я спрашиваю совершенно серьезно, — повысил голос Скорцени. — Хватит с меня мифической мадемуазель д’Ардель.

— Прекратите, господин Скорцени! — вдруг возмутилась Марта фон Эслингер. — Сие вам должно быть известно лучше, чем мне.

От неожиданности штурмбаннфюрер замялся.

— А что вы хотите от мужчины, который столько времени нервно рассматривал ваши коленки, не решаясь притронуться к ним? — наконец нашелся он.

— Вот вам урок, Скорцени: нельзя «первому диверсанту рейха» менять разлагающий климат Италии на не менее разлагающий климат Корсики. Надеюсь, услышав имя бедного, вечно молящегося монаха Тото, переспрашивать его вы уже не решитесь. И не только потому, что постесняетесь моей въедливой ухмылки.