Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

И обоз этот обещал быть немаленьким. Максимилиан насчитал одного серебра сто восемьдесят восемь пудов, прежде чем ныряльщики сообщили ему, что металла в барже и вокруг нее они больше не находят. Четыре пуда Волков продал, но все равно богатство его было так велико, что возить его в укрепленный лагерь с учетом непростой переправы придется весь день. А тут еще солдатская казна, кое-что из его вещей, из вещей офицеров. А тут еще пленные, их тоже нужно переправить на тот берег. Мильке расстарался, и уже к утру было готово сто пятьдесят человек. А еще Мильке и Волков приняли решение побыстрее распродавать все трофеи, что были в лагере. В общем, дел было у всех по горло.

Те части, что не задействовались в погрузке и сопровождении товаров, выводились из лагеря на тренировку. Даже кавалеристы вышли погонять коней, чтобы не застаивались. Единственные, кто так и остался в лагере, были ландскнехты. Эти люди себя лишний раз не утруждали, считая, что учиться им давно нечему.

Волков, как и обещал, всем, кто доставал серебро из реки, и хозяину лодки хорошо заплатил. Сын золотаря так и вовсе получил двадцать монет от щедрот генерала. Фейлинг — тридцать, а Максимилиану кавалер пожаловал целых пятьдесят талеров. Даже гвардейцам, что день и ночь охраняли берег и ящики, и тем перепало по паре монет, а обоим сержантам по пять. Генералу денег было жалко, но раз слово дал, так держи, иначе пойдет слух как о фон Боке. Нет уж, пусть лучше все говорят, что он, Рыцарь Божий, — щедрый и честный человек. А то, что он чуть не плачет, когда с деньгами прощается, так кто это видит? Жадность свою Волков давно научился в себе давить. Да и как не давить ее, если хочешь, чтобы люди тебе служили верой и правдой? Вот и отсыпал денег всем, кто ему помог серебро добыть. Две сотни талеров как корова языком слизала. Единственное, что он сделал, чтобы по старой своей привычке выиграть хоть что-то для себя, — так это со всеми расплатился талерами Ребенрее, а не монетами экссонскими, которые тут были в ходу. На том немного и выиграл.

Солнце еще не поднялось как следует, а первые телеги обоза уже тронулись на юг, к броду. Максимилиан, очень довольный своим приработком, опять проявлял рвение: вел телеги к реке и переправлял их. А на том берегу встречал серебро и прочие дорогие вещи его отец, которому теперь предстояло их хранить.

Капитан Пруфф и инженер Шуберт занимались обустройством берега: стелили помост, чтобы спустить к реке тяжелую пушку и чтобы та не увязла в песке или, не дай бог, не перевернулась и не сломала ось или лафет.

Волков руководил погрузкой и отправкой телег. Мильке собрал купцов и быстро, как мог, распродавал все захваченное у мужиков. Дорфус снова выехал из лагеря, отправился на восток от Рункеля, чтобы еще раз посмотреть дорогу и особенно мосты на Арфурт, проверить, выдержат ли пушку, а также выбрать место для ночевки войска во время похода. Рене раздал привезенную купцами обувь и повел партию пленных на юг за обозом.

В этот день забот хватало всем, дел оказалось столько, что к обеду за офицерским столом едва десять офицеров насчитывалось, четверо из которых были ландскнехты.

Тем не менее за весь день удалось переправить на другой берег лишь две трети серебра. А перед вечерней зарей Волков, доехав до реки, увидал, что ни одного пленного и ни одной телеги на переправе не осталось, что все они уже в лагере под охраной Брюнхвальда. Убедившись в этом, кавалер решил ехать к себе, чтобы выспаться, а по дороге Максимилиан сказал:

— Кажется, стреляли.

Волков прислушался, но ничего не услышал. А сержант Вермер и говорит:

— Я тоже слыхал. Мушкет бил. — Он указал рукой в сторону поля, что было чуть восточнее лагеря.

Генерал сразу повернул коня в ту строну. Он не волновался, там, скорее всего, Роха со своими людьми постреливает. И оказался прав. Вскоре кавалер увидал три десятка человек стрелков. Роха и Вилли были с ними. Вилли сразу взял мушкет у одного из стрелков и поднес его генералу.

— Только что из Нойнсбурга вернулся. Купил, как вы велели. Двенадцать штук.

— А он не такой, как наши, — заметил генерал, беря в руки оружие. — Тяжелее.

— Точно, — ротмистр кивнул, — ствол короче нашего, но железо толще. Железо хорошее, думаю, что так трескаться, как наше, не будет. Только вот диаметр ствола больше.

— Диаметр больше? Это что же, нам теперь под каждый мушкет свою пулю покупать? — Это Волкову сразу не понравилось.

— Ничего покупать не будем, — заверил его Роха, — кроме свинца. Мы с ребятами подумали и решили, что сами пули лить станем. Завтра сделаем формы и под мушкетные пули, и под аркебузные. Сами отольем себе пуль, сколько нужно и каких нужно. Авось не безрукие.

Любая экономия Волкову была по душе: свинец простой всяко дешевле пуль стоит.

— Отличная мысль. Ну а как он бьет?

— Не хуже нашего. На пятидесяти шагах кирасу пехотную пробивает навылет, — радостно сообщил Вилли. — Сейчас, пока не стемнело, хотим на ста шагах попробовать, а утром на двух сотнях проверим.

Волкову, может, и самому хотелось посмотреть или даже выстрелить, но больно он сегодня устал.

— Хорошо, завтра придите, расскажите мне, — велел кавалер, отдавая Вилли оружие.

— Господин генерал, — спохватился молодой ротмистр прежде, чем Волков уехал, и полез под куртку, — опять на почту заезжал, опять письма вам.

Если в тот, в первый раз, когда Вилли привез ему письма из Нойнсбурга, Волков лишь подивился: как нашли его? То теперь… Теперь письма эти вызвали у него тревогу. Он сам понять не мог, откуда взялась она, но так вдруг нехорошо стало на душе, что смотрел на протянутые ротмистром бумаги и не решался их взять.

— То вам письма, вам, господин генерал, — удивленно повторил Вилли, так и протягивая бумаги.

Картина сия была глупа, и, чтобы не длить ее, кавалер принял почту.

— Благодарю вас, ротмистр, — сказал он и спрятал письма на груди под колетом, даже не взглянув на них.

Приехал в лагерь, сел за стол в ожидании ужина, а сам бумаги все не смотрел, хотя и помнил о них. И лишь когда смеркаться стало и Гюнтер принес на стол лампу, достал письма. Одно было, слава богу, от его Бригитт ненаглядной, и то было письмо из глупостей бабьих: писала она, что страшные сны видит, оттого волнуется о нем, писала, что с женой они