Митридат - Виталий Гладкий

А если, всё-таки, он ошибается? Ведь купец был так великодушен и щедр с ним в Неаполисе, подарив акинак… И он отблагодарил Аполлония, конечно, не подозревая об этом, выиграв скачки и заработав для него ценный приз и много денег. Нет! Эти богатые господа считают рабов и скифов хуже лесного зверья. Жизнь варвара ценится дешевле, чем какая-нибудь безделушка, привезённая из метрополии. Почему-то вспомнилась Ксено, и Савмак почувствовал, как в его сердце заплескался гнев. Подлый, вонючий варвар без роду и племени…

Лицо юноши запылало, рука невольно легла на рукоять акинака. Кровь царственных предков ударила в голову, и перед его мысленным взором запылал пожар. Месть! Придёт время, и он не оставит камня на камне в этом городе надменных господ. А пока его ждёт нелёгкий и опасный путь в родной Неаполис…

Камасария Фиолотекна едва сдерживала себя, чтобы не дать оплеуху служанке — она сегодня и вовсе была несносна. Старая горгона болтала без устали с самого утра, и её каркающий голос наполнил все углы опочивальни, как прожорливая саранча хлебное поле. Кроме того, от служанки разило луком, а таких запахов на голодный желудок царица не переносила. Камасария успокоилась только тогда, когда в опочивальню неслышной тенью проскользнул евнух Амфитион и неожиданно властным движением молча указал служанке на дверь. Старуха с укоризной глянула на госпожу, но повиновалась быстро и безропотно — этот холощёный недомерок, глуповатый на вид и угодливый, как паршивый раб, тем не менее, обладал удивительной способностью повелевать и укрощать самых строптивых, даже стоящих выше его по рангу.

Подойдя ближе, он всё так же молча поклонился и, потупив взгляд, застыл в смиренном ожидании приказов и вопросов своей повелительницы.

Царица некоторое время с пристальным вниманием рассматривала согбенную фигуру евнуха. От неё не укрылось, что Амфитион был чем-то взволнован, хотя и не подавал виду. По тому, как он бесцеремонно выпроводил служанку, Камасария Филотекна поняла, что её верный соглядатай и наперстник принёс нечто очень важное, не предназначенное для посторонних ушей.

— Тебе не кажется, что ты несколько превышаешь свои полномочия? — мягко, но с нажимом сказала царица. — Служанка — не царская раба и, кроме того, здесь повелевать имею право только я.

— Прости и помилуй, о мудрая, — евнух исподлобья сверкнул глазами, но в них однако не было и намёка на раскаяние, а сквозила злобная радость. — Я просто выполнил твой приказ, и то, что я узнал, требует немедленного отчёта и твоих высочайших повелений.

— О чём это ты? — недоумённо спросила Камасария Филотекна.

— Тот юнец, на кого ты обратила внимание возле святилища Матери Кибелы… — Амфитион сделал многозначительную паузу и закончил — уже выпрямившись и с торжеством: — Скифский лазутчик!

— Гиппотоксот? — наконец вспомнила царица. — Значит, я была права, — довольно хихикнула она. — Но причём здесь мои повеления? Возьмите его под стражу, пока не вернётся спирарх Гаттион, а он уж знает, что делать с такими… — она снова хищно ухмыльнулась.

— Не всё так просто, о блистательная и многомудрая, потому я и пришёл, — нахмурился евнух. — Этот лазутчик — лохаг гиппотоксотов, назначенный самим царём. Он — наездник, выигравший первый приз на недавних скачках.

— Наездник? — Камасария взволнованно заёрзала на скамье, покрытой барсучьими шкурами — только теперь до неё дошло, почему евнух не осмелился сам принять решение и взять под стражу скифского лазутчика. — Лохаг… — она не выдержала пристального взгляда наперсника и отвернулась, лихорадочно пытаясь сообразить, что ответить евнуху.

— И это ещё не всё… — поколебавшись, продолжил Амфитион. — Если мои сведения верны, то сей юнец — скифский царевич Савмак, сын царя Скилура.

Царица вдруг почувствовала, что ей стало не хватать воздуха; холодный пот оросил чело, сердце забилось быстро и неровно. Она вперила очи в хитрую физиономию евнуха, смотревшего на неё, как почему-то показалось Камасарии, с высокомерным презрением. Ей почудилось, что он стал даже выше ростом, значимей. Волнение постепенно превращалось в гнев, и царица надменно вскинула голову. Заметив её состояние, Амфитион выдавил елейную улыбку и подобострастно склонился.

— Если то, что ты здесь мне наговорил, правда — награжу, — жёстко отчеканила царственная старуха. — Если ложь — берегись…

От её ледяного голоса по телу евнуха пробежала дрожь. Он достаточно хорошо знал свою повелительницу, чтобы хоть на миг усомниться в её словах — Камасария была злопамятна и временами по-варварски жестока. Призрак царского эргастула с окровавленными крючьями дыбы замаячил перед мысленным взором Амфитиона, и он едва не рухнул на колени, чтобы молить о пощаде.

Но Камасария Филотекна, выдержав многозначительную паузу, следующими словами удержала его от отчаянного порыва:

— Возьми, — она сняла с руки и протянула евнуху перстень-печатку с изображением древней тамги Спартокидов. — Найдёшь лохага спиры Ксебанока и прикажешь от моего имени тайно взять этого гиппотоксота и заключить в подземелье. Смотри — тайно! Этого не должен знать не только стратег аспургиан, но и сам царь. Иди! Да поторопись…

Теперь Камасария вспомнила, откуда ей был знаком облик юноши, встреченного у святилища Кибелы. Много лет назад, когда жившие в Таврике скифы были побеждены сарматским племенем роксолан во главе с их царицей Амагой, в Пантикапей прибыл с небольшим посольством юный красавец-варвар, чтобы заключить мир с Боспором и заручиться поддержкой эллинов-колонистов в предстоящей битве с союзом сарматов. Юный номад был не по годам умён, проницателен и любвеобилен. Не одна пантикапейская прелестница разделила с ним ложе, пока шли переговоры. Не устояла перед ним и сама царица. Правда, тогда она была молода и глупа, и не понимала, что для мужчины-воина женщина, как глоток воды: утолил жажду — и к новому роднику. Договор был подписан, и юный красавец исчез в своих степях, даже не попрощавшись. Оскорблённая Камасария поклялась когда-нибудь отомстить ему за такое пренебрежительное отношение к своей персоне. И этим юным номадом был скифский царь Скилур…

Всё ещё во власти дурных предчувствий, евнух быстро прошёл в свои комнаты, где его ждал Аполлоний. Обещанная награда за донос могла лежать в одной из шкатулок, стоявших на мраморной скамье, и купец, воровато оглядываясь, поглаживал их резные стенки и принюхивался, как кот, попавший в поварню. Но в покоях главного евнуха пахло благовониями, пылью и мышами, что, впрочем, не смущало жадного Аполлония: серебро и золото, за которые он продал юного скифа, не обладали запахом, а только божественным голосом-звоном, возносящим владельца на вершину сладострастного, сверкающего роскошью Олимпа.

— Ну? — дрожащим голосом спросил купец.

— Ты получишь награду… да, да, сейчас, — успокоил Аполлония евнух, доставая из-под одежд увесистый кошелёк. — А теперь убирайся, — с раздражением подтолкнул он купца к выходу. — Тебя проводят…

Амфитион позвонил в крохотный серебряный колокольчик. На зов явился угрюмого вида евнух, детина, почти на голову выше своего начальника. Задумчиво глядя вслед купцу, Амфитион вдруг коварно осклабился и приказал: