Неизлечимые романтики. Истории людей, которые любили слишком сильно - Франк Таллис

Вертящиеся двери привели меня в огромное пространство со стеклянными лифтами и высокими галереями. Такой футуристический интерьер напомнил мне о книжках научной фантастики, которые я читал в детстве. Гудение и жужжание приближающегося робота обратили бы эту дивную иллюзию в реальность, но до меня доносился лишь визг электродрели и стук молотков. Больница была настолько новой, что в воздухе до сих пор витал запах свежей краски. Работало пока всего несколько отделений, и гигантское здание по большей части пустовало.

Я решил пройтись по нему и всё рассмотреть. Мне попались простенькая современная часовенка и полностью укомплектованные кабинеты, напоминавшие фотографии из рекламных каталогов. Некоторые кресла до сих пор стояли запакованные в целлофан. Я зашёл в лифт, нажал кнопку и стал наслаждаться головокружительным трепетом, когда пол подо мной тронулся вверх, а затем стал замедлять движение. Переливчатый звон возвестил моё прибытие на самый верхний этаж. Дверь скользнула в сторону, и я ступил в широкий коридорный пролёт, рассматривая на ходу разноцветные растяжки, свисающие с крыши.

Однако, когда я добрался до центра психического здоровья, моё настроение переменилось. Я почувствовал разочарование. Я привык бродить по старым психиатрическим больницам, и мне не хватало ощущения старины и дыхания прошлого. Я не мог вообразить в этих стенах жителей викторианской эпохи. Тут не было ни тайных посланий, выцарапанных на оконных рамах, ни любопытных диковинок, которые можно найти в заброшенных отделениях.

По идее, больницы должны быть одинаковыми и безликими, но на деле каждое здание имеет свою характерную, неповторимую атмосферу. Заброшенные психиатрические лечебницы, подобно танцующему костру, вдохновляют на рассказывание историй, в то время как частные психиатрические клиники (большинство которых напоминает фешенебельные отели) жужжат бульварными сплетнями. Сидя в ветхой комнатке отдыха или пустом буфете, я частенько ловил себя на мысли, что представляю себя второстепенным персонажем какой-нибудь таинственной и жуткой истории.

Однажды мне случилось работать с врачом-консультантом, известным своими теплом и добротой. До того как уйти в медицину, он изучал историю Средних веков; а ещё он говорил мягким, ласкающим слух баритоном. Он был интересным и сердобольным человеком, и я с радостью ходил на его консультации по клиническому обследованию. Но как-то один коллега рассказал мне по секрету, что этот самый врач параллельно заведует отделением в другой больнице, где пациентов связывают, насильно кормят, а медсёстры-садистки постоянно издеваются над ними. «Настоящая пыточная, – говорил коллега, зажигая сигарету и выпуская облако дыма. – Он творит там совершенно чудовищные вещи». Был ли добрый врач-консультант, которого я так сильно уважал, воплощением Джекила и Хайда? Эта история сильно запала бы мне в душу – она до сих пор кажется мне чем-то сродни городской легенде, – если бы мне самому лично не доводилось сталкиваться с подобными неординарными личностями и ситуациями в стационарах других больниц.

Когда я был ещё студентом, один психиатр, которого я не очень хорошо знал, объяснял мне, что делать клинические заключения ему помогает его китайский дух-наставник – целитель, рождённый во времена Конфуция. Было совершенно очевидно, что психиатр абсолютно не в себе, и я поражался тому, что, похоже, никто больше этого не замечал.

Был и такой случай, когда я вместе с консультантом посещал стационар и там познакомился с пациентом по имени Уильям, которому было уже за тридцать. До того как у него проявилось психическое заболевание, он работал старшим ординатором и был наставником того самого консультанта, с которым я пришёл. Несчастный Уильям очутился в кошмаре Кафки, оказавшись заточённым в палате отделения, которым сам когда-то руководил. Я до сих пор помню раздражённые нотки в его мольбах, когда он пытался убедить своего бывшего подчинённого, что он совершенно вменяем и его нужно отпустить. Воспоминание о нём по сей день холодит мне душу, словно жуткий момент из фильма ужасов.

Новая больница, в которой мне предстояло работать, не походила на место, от которого стоило ждать чего-то нетривиального, а уж тем более пугающе-странноватого. Слишком уж новой она была и слишком уж светлой. Тем не менее именно здесь, в безукоризненно чистой, стерильной атмосфере мне попался пациент, чьё желание совершило настолько неожиданную метаморфозу, что я снова ощутил себя в пограничной, сумеречной зоне.

Марку было немногим более сорока лет, он был геем и был очень щепетилен. У него наблюдались лёгкие обсессивно-компульсивные симптомы: он часто сомневался в том, не забыл ли сделать что-нибудь (например, выключить плиту перед уходом), после чего проводил ритуал проверки, к тому же он испытывал чрезмерную потребность в симметрии и порядке. Когнитивно-поведенческая терапия сделала своё дело, и его проблемное поведение почти что сошло на нет. Марк спросил меня, может ли он обратиться ко мне с ещё одной проблемой, которая не давала ему покоя.

– О чём бы вы хотели поговорить?

Марк помялся в кресле.

– Обо всех этих гейских штучках… – откликнулся он.

– Не уверен, что понимаю вас.

– Я вот тоже.

– Вы испытываете неловкость, замешательство?

– Нет, я бы так не сказал, я просто… хочу лучше понять самого себя.

Марк работал преподавателем в университете и состоял в отношениях с мужчиной моложе себя – с профессиональным вокалистом по имени Клаус, который приехал из Берлина. Они жили вместе в просторном доме, который Марк получил в наследство от дяди.

– Я люблю Клауса, – проговорил Марк. – Но почему-то секс с ним кажется мне каким-то неправильным.