Так любят люди - Андрей Максимов

Все? Высказался? Излил душу бумаге, про которую придумали, что она все стерпит, хотя никто не проверял.

Ну чего ты? Чего? Не можешь — возьми трубку, набери номер. Напиши. А?

Нет, будет ходить, мучиться, страдать…

В любви нельзя унизиться, понимаешь? Нельзя! Ты не можешь сделать ничего такого перед любимым человеком, чтобы твое достоинство пострадало. Это просто невозможно.

Красивые слова. Все равно ведь страшно…

Господи, сколько ж они меня били, эти бабы! Легко так, с улыбкой. Совершенно даже не думая унижать.

Били и били. Выбивали. Как будто я ковер какой…

Я не мог забыть Ольгу. Я ездил к ней мириться. Я даже стоял перед ней на коленях.

Боже! Это ведь был я! Прямо у нее на работе, в комнате, где она сидела, я рухнул на колени и пополз к ней. Я полз, молча и сосредоточенно, так, словно впереди была некая цель, до которой можно было только доползти.

Я видел впереди лишь ее ноги, обутые в красные туфли. Они не двигались и не переминались. Они ждали меня. Красные туфли были тем пятном, к которому стоило стремиться.

Мне казалось, я ползу очень долго — может быть, потому, что я боялся: откроется дверь, и меня кто-нибудь увидит.

Наконец я дополз.

Ноги не шевелились. Красные туфли были прекрасны и неподвижны. Я смотрел на них так внимательно, будто хотел их загипнотизировать.

А туфли смотрели на меня. Мне казалось, они ухмыляются.

Ничего не происходило. Вечность ничего не происходило. Три вечности, сто вечностей подряд не происходило ровным счетом ничего.

Мы с красными туфлями рассматривали друг друга.

Наконец я услышал голос:

— Вставай. Это глупо.

Это был приговор.

Если бы она… Взъерошила волосы на моей голове… А тогда еще на моей голове были волосы… Улыбнулась… Стала бы меня поднимать… Если бы она сделала что-нибудь человеческое…

Но она вынесла вердикт:

— Вставай. Это глупо.

Я встал.

Я даже не стал на нее смотреть — не очень интересно подсудимому смотреть на судью.

Я просто повернулся и ушел.

Мне захотелось поднять руку и помахать ей, чтобы было как в кино.

Но я этого не сделал.

Еще мне захотелось сказать:

— Ольга, ты дура! Ты, Ольга, последняя дура и сука!

Но я и этого не сделал.

Единственное, на что меня хватило, — не обернуться.

Потом всю свою жизнь, глядя на то, как разные мои девушки в разные мои годы надевают красные туфли, я вспоминал свое унижение.

Оно никуда не делось, это унижение. Оно не растворилось в прожитых годах, не излечилось теми ситуациями, когда унижал я, оно не исчезло за дымкой всяких любовных историй… Оно стало основой меня — унижение первой любовью.

Унижение стало основой. Ну и что на таком фундаменте можно было построить?

Первое, что я сделал после приговора, — попытался забыть эту историю. Как минимум красные туфли, как максимум Ольгу и все, что с ней связано.