Я вернулась, чтобы сжечь его дом - Н. В. Сторбаш

Н. В. Сторбаш

Я вернулась, чтобы сжечь его дом

Пролог

Я давно забыла, что такое слезы. Они иссохли, как ручей в летний зной. Исчезла злость, растаяли надежды — осталась только вина. Гнетущая, как тяжёлые засовы на дверях моей опочивальни. Вина перед родителями, чьи портреты теперь пылятся на опустевшем семейном алтаре. Перед бабушкой, чьи молитвенные бусы я порвала в отчаянии. Перед наследным принцем, чьё лицо мне даже не довелось увидеть.

Но больше всего — перед Сяо Цай(1).

Моей лисичкой. Моей душой.

Он запер её в клетке, а меня — в этих резных стенах, где даже воздух пропах моим бессилием. Когда-то здесь стояли лаковые шкатулки, пахло сандаловыми веерами и смехом. Теперь — только тишина, прерываемая шагами служанок-надсмотрщиц за дверью.

Я пыталась!

Когда мои руки ещё не напоминали хрупкие побеги бамбука, когда платья не приходилось крепко перетягивать поясом, чтобы они не соскользнули с исхудавшего тела, я бросалась на запертые двери, подкупала служанок, притворялась больной, лишь бы выскользнуть во двор. Всё напрасно.

Я не видела Сяо Цай месяцами. Но чувствовала: её шерсть, некогда переливавшаяся, как шёлк под луной, теперь потускнела. Слышала её тоску, которая жгла меня изнутри, будто раскалённые угли.

Нет, я не плакала. Слёзы — для тех, у кого есть надежда.

Когда же я оступилась?

Может, в тот день, когда позволила забрать её? Но разве у меня был выбор? К тому времени он уже выкорчевал мою прежнюю жизнь: выгнал верных слуг, подменил стражу, оставив лишь тех, кто смотрел на меня пустыми, как у кукол, глазами.

Или когда ползала у его ног, умоляя спасти родителей? Тогда я ещё не знала, что их смерть — его рук дело.

А может, я виновата в том, что не подарила ему наследника? Он насмехался над моей Сяо Цай, говорил, что она не настоящая семицветная лиса, а жалкая подделка, выкрашенная выдра. Лишь позже я узнала: с самого первого дня брака в мою еду подмешивали снадобья, которые не давали мне забеременеть. По его приказу.

Брак? Не мне было решать. Нас свели родители. При первой встрече он казался таким благородным — улыбка мудреца, речи, словно шёлковые ленты. Что могла понять та юная девушка? Она видела лишь белоснежную маску, но не кровавое нутро под ней.

Лишь один раз в жизни я выбирала сама. Выбрала душевного зверя и тем самым погубила нас обеих.

Сяо Цай.

Шестнадцатилетняя дура! Я грезила о семицветной лисе: «Она сделает меня идеальной женой! Подарит вечную красоту, лёгкие роды, десяток здоровых детей!» Я мечтала о ней и днями и ночами, умоляла отца отыскать ее, грозилась, что утоплюсь в пруду, если моим душевным зверем станет что-то иное. Папа разводил руками и говорил, что семицветной лисы не видели в столице уже два десятка лет, но мне тогда было все равно. Я хотела только ее, только лисицу с переливающейся перламутром шерстью.

Какая ирония.

Вместо детского смеха — тишина. Вместо счастливого брака — клетка для Сяо Цай и эта холодная пустая спальня для меня.

Боль сжала горло.

«Потерпи еще немного, Сяо Цай, осталось совсем чуть-чуть. Надеюсь, в следующей жизни тебе повезет больше, и ты будешь счастлива с другой хозяйкой».

Я сползла на пол, чувствуя, как холодные плиты забирают последнее тепло. Пальцы скользнули по вышитому воротнику.

Последний вздох.

«Прощай, Сяо Цай… Мы летим… на свободу».

* * *

1 Сяо Цай с кит. — малышка цветная, или маленькая цветная.

Глава 1

— Лань-Лань(1)! Лань-Лань, ты всё еще в постели? Просыпайся, моя орхидеюшка!

Какой чудесный сон! Меня так давно никто не называл этим ласковым детским именем.

— Лань-Лань! — мамин голос прозвенел совсем близко. — Я же вижу, что ты проснулась. Улыбаешься во весь рот.

Сначала я почуяла ее запах — аромат цветущей сливы, а потом что-то теплое коснулось моей руки.

— Лань-Лань, вставай!

Я открыла глаза и увидела маму, живую, свежую, радостную. Как всегда, она с самого утра уложила волосы в красивую прическу, надела изящное домашнее платье и пришла ко мне.

Как всегда? В последний раз, когда я видела маму, она сидела в клетке. Ее волосы потускнели и рассыпались по плечам, ее тело еле-еле прикрывал изодранный белый халат из грубого полотна, по которому расплывались кровавые пятна. Ее мучали и пытали, желая вырвать признание в преступлении, которого она не совершала. Муж привел меня туда якобы для прощания с мамой. Только потом я поняла: он хотел увидеть мое отчаяние.

— Лань-Лань, что с тобой? Кто тебя обидел? Почему ты плачешь?

По маминым щекам тоже потекли слезы.

— Мама! Мама! Прости меня! — выпалила я и бросилась в ее теплые объятия. — Я так перед тобой виновата! Я ничего не смогла сделать! Я пыталась… умоляла…

— Тише, тише, моя орхидеюшка, — мама гладила меня по голове и чуть покачивала, словно я все еще была ребенком. — Тебе приснился кошмар. Ты ни в чем не виновата, ты самая лучшая дочь во всей Поднебесной. Ну же, тише. Наверное, ты распереживалась из-за аукциона. Не волнуйся, папа же обещал семицветную лису, значит, будет у тебя твоя Сяо Цай.

От удивления я даже перестала плакать. Какой аукцион? Какая семицветная лиса? Разве мы встретились не в загробной жизни?

Я вытерла слезы и оглянулась. Резные сандаловые столбики по углам кровати, которые я так любила гладить, меж ними едва колыхались розовые полупрозрачные занавеси. Сбоку от кровати стоял любимый лаковый шкафчик с танцующими лисичками, и у каждой лисички было имя: Сяо Джин, Сяо Бай, Сяо Хун и Сяо Сяо(2). Расписная ваза, светлый ковер с вышивкой, маленький столик, где лежала небрежно брошенная заколка — всё было так же, как в моем детстве, до последнего штришочка.

— А когда аукцион? — тихо спросила я, боясь спугнуть робкую надежду.

— Сегодня! Уже пора наряжаться! Надо же, — рассмеялась мама, — всё считала дни до появления Сяо Цай, а как пришло время, так совсем растерялась. Моя Лань-Лань!

Дверь медленно открылась, и в комнату вплыла огромная белая лисица. Она прошла ближе, грациозно запрыгнула на кровать, и ее длинный пушистый хвост обвился вокруг меня. Я сразу же погрузила пальцы в этот нежнейший мех и почувствовала, как едва просохшие слезы выступили вновь.

— Бай-Бай(3), — прошептала я. — Как же я соскучилась.

Снежная лисица была маминым душевным