Папа, спаси меня - Ника Янг

Я выхожу в коридор и грузно сажусь на лавочку возле кабинета. В голове нет ни одной мысли, которая бы пронзила сейчас все мое существование, подсказала выход из сложившейся ситуации. Мне кажется, что стала ватой, белой, пустой. Дунь — и я улечу.

Возле соседнего кабинета стоит молодой врач с изящной модной бородкой, но преждевременной лысиной, белом халате и разговаривает по телефону. Он почёсывает свой подбородок, будто кот, и играет интонациями, так что я понимаю: он общается с девушкой, которая ему, возможно, нравится.

Это так удивительно, так нелепо и странно для меня, что врачи легко могут переключиться от мира страданий и боли на повседневные заботы. Только вчера этот врач передавал мне данные анализов моего сына, понимая, что показывает неразорвавшуюся бомбу, у которой уже выдернута чека. И момент, когда она рванет, неизвестен никому. Ни на небе, ни на земле.

И этот же самый врач уже говорит, флиртуя, с кем-то на другом конце провода, и сомневается, и краснеет, и заискивает…

Но это и правильно: ведь он должен исцелять, а не множить постоянно печали и боль, боль и печаль.

— Здравствуйте, — он садится возле меня на жесткое больничное сиденье, и я вздрагиваю от неожиданности. Оказывается, во время своих мыслей ушла в себя так глубоко, что сидела какое-то время уставившись в одну точку, как это часто со мной бывало с того дня, как Егорушку впервые привезли в больницу на полный спектр анализов.

— Вы беседовали с Краевым? — он смотрит на меня вполоборота, и я чувствую от него заботу и поддержку, снова отстраненно думая о том, что врач, не растерявший эмпатии к больным, — это правильный врач.

Вместо ответа киваю.

— Это очень хороший специалист, — повторяет он свои слова, которые сказал, как только мы приехали в больницу. В тот день нам было выписано множество предписаний, назначений лекарств, анализов и целый список врачей, которых нужно было пройти. — Он смотрит всегда далеко вперед.

Я резко вдыхаю воздух сквозь сжатые зубы. Слово «вперед» мне кажется насмешкой над нами, нелепой шуткой.

Эта напасть у моего маленького ангелочка — Егорушки — взялась неизвестно откуда. Врачи сказали: «Апластическая анемия в сверхтяжелой форме», попросту — рак крови. Сначала была одна больница, потом- другая, благо деньги отца позволили все оплатить и сделать в самые короткие сроки.

И вот — светило современной медицины, Краев, снова проводит со мной консультацию, после которой мне хочется не кричать, — нет. Выть. Крушить, ломать все вокруг взывая к небесам, чтобы они объяснили мне эту несправедливость: почему моему сыну, единственному и самому любимому мальчику, отмерено так мало? Отчего он должен страдать, проходя курс химиотерапии? Почему он должен лечь под нож хирурга для трансплантации клеток костного мозга — невероятно болезненной операции?

Все это вихрем проносится в моей душе, и я снова чувствую подступающие жгучие слезы, которые сейчас как кислота, разъедающая мои внутренности, мое нутро и мои глаза. Отчего мир так несправедлив? Мой маленький сыночек даже не успел нагрешить так, чтобы пройти невероятные испытания, которые отчего-то выпали на его долю.

— Вы в замешательстве, но вам нужно принять решение, — касается врач моей руки в поддерживающем жесте, и я благодарно смотрю на него, потому что этим действием он помог мне вынырнуть из пучины самобичевания и злословия в адрес небесных сил.

Шмыгаю носом и прикладываю платочек, чтобы убрать влагу, которой сейчас слишком много. Я как принцесса Несмеяна — только и делаю, что плачу, плачу и плачу, или сижу, как заколдованная королевна, обращенная в камень — без эмоций, без реакции, без желания двигаться. И только вместе с Егорушкой оживаю — ни к чему ребенку видеть мои слезы, которые только отнимают силы. Ему нужно быть сильным, стойким богатырем, который может победить эту страшную напасть, врага, который точит его изнутри.

— Краев…он…

— Вы все поняли, что он сказал вам? — уточняет мужчина. Наверное, он думает, что я совсем поглупела от горя, оглохла, ослепла. Что ж, в этом есть доля правды — я не вижу и не слышу ничего, что не относится к Егору, не связано с результатами анализом и никак не реагирую на других людей, которые не носят белые халаты. Весь остальной мир — мираж, дым, фикция. Есть только я и Егор, и больше никого.

— Он сказал…сказал…Но как же это возможно?

— Антонина, — мягко говорит он мне. — Этой практике уже больше двадцати лет, многие семейные пары прибегают к такому решению проблемы.