Когда расцветает опал - Вероника Янушкина

— Лежи и не двигайся! — рассердилась Джия, — пока к койке не привязала!

— Да будьте вы все… — комнату «затопили» рыдания.

Саша промывала тряпку в жестяном тазике. Будто в столовой подавали нормальную еду! Точнее, Сваард и его приближённые вкушали отменные яства, остальные обходились объедками с барского стола. Иногда далеко не свежими. Вчера отмеченная Авитой долго выбирала между сгоревшим мясом на желтоватых костях и полусырой рыбой, которая источала запах гнилого болота. Подумав, журавлица оставила оба блюда нетронутыми; не хватало отравиться чаяниями добросердечных поваров. Вот сляжет с хворью и всё. Поминай, как звали.

Что беглецам с королевской казни в ордене не обрадовались, Глебова поняла на следующий день. На неё смотрели со страхом и ненавистью, избегали общения (если разговор был, то сквозь зубы, иногда с ругательствами), уходили, едва завидев в коридорах. Шептались, что лишь выжившее из ума существо свяжется с Проклятым… и не только, и старались сберечь себя любой ценой. Ощущение «дежа вю» преследовало дерью практически каждый день. Что дворец, что крепь — отношение осталось прежним, если не стало хуже. М-да. Везде чужая. Неужели весь Карвахен переполнен злостью и алчностью? Что монарший круг, что низшее сословие были слеплены из одного теста, чёрствого и украшенного роскошными цветами плесени. Как далеко надо убежать, чтобы увидеть свет в чужих глазах?..

В уборной Саша вылила грязную воду, набрала чистой и растворила гель для дезинфекции. Каждое утро начиналось с уборки в лекарских палатах, после день продолжался в саду стихий, завершение проходило в комнатах для шитья. Так рассудили высшие чины ордена — негоже нахлебнице маяться без дела. Раз живёт в обители, так пусть помогает, платит за доброту. У каорри было своё понятие о доброте, как и обо всём остальном. Искажённое королевство кривых зеркал, не просто выставляющее на показ пороки, но меняющее местами понятия о плохом и хорошем. Можно спасти сколько угодно жизней, но так и останешься вечным изгоем.

Журавлица подтянула сползшую перчатку. Взгляд упал на запястье. Молочно-белую кожу пересекали четыре шрама. Первый изуродовал руку по собственной воле (ради Стеллана Глебова сделала бы и не такое), три появились по принуждению тен Кармалла. Через мягкий шантаж он заставил воскресить важных «для общего дела» каорри, в очередной раз пообещав свободу и защиту. Время шло, а дерье казалось, что столь сладкие истины становятся всё дальше и дальше…

— Как выбраться из этого болота?

Шум воды заглушил крик души.

Саша домывала приёмную, старательно не обращая внимания, как скулит и сыплет ругательствами Юлия. В столовой кухарка подслушивала беседы, сплетничала, особенно колкие фразы доносила послушникам. Уж не подобное ли задание поручил мудрейший Сваард? Шпионить за подозрительными личностями? Вполне в его стиле — толковать о чести, одновременно расставляя охотничий капкан. Слава стихиям, Стеллан надёжно защитил спальню. Подобно мухе, посторонний увязнет в сетях опаловой магии.

Джия ловко орудовала бинтами и мазями. Старший лекарь работала чётко и уверенно, не размышляла над жестами. Журавлица уважала дарру, ведь та была одной из немногих, кто не презирал беглянку. В этой части крепи каорри признавали талант жемчужной стихии и принимали как равную. До дружеского общения дело не доходило, но Глебова уже чувствовала себя спокойнее.

— Я закончила, — Саша убрала швабру и ведро в шкаф, — доброго дня!

— Да иди уже отсюда! Иди! — заорала Юлия.

— Как пожелаете.

— Вот мерзавка! Издевается! Как только вы терпите, а? Уж я бы ей на кухне всё высказала, все перья повыдёргивала!

Глебова бесшумно закрыла дверь и услышала очередные ругательства кухарки. Подобные нападки давным-давно разбивались о стену уверенности в собственных силах и правоте. Пусть ненавидят, это был бессознательный выбор обитателей ордена. Один всколыхнул озлобленное общество, остальные подхватили и «навесили ярлык». Всё проще, чем понять чужие трудности.

Беглая садовница пересекала паутину узких коридоров. Попади каорри в крепь впервые, заблудились и навеки сгинули бы в царстве холодных камня и глины. Новичков — отвергших королевскую власть и трижды проверенных стражами — неделю обучали сложным переходам, не оставляли в одиночестве. В иных тоннелях стояли послушники и разворачивали всех, пожелавших пройти; в других путь отгораживали толстенные гранитные глыбы; ещё встречались полуразрушенные, затопленные грунтовыми водами или засыпанные землёй. Поговаривали, что по ту сторону завалов обитали отнюдь не дружелюбные существа. Якобы, одну любопытную кухарку утянуло чудовище с гигантскими щупальцами и смолянистыми шипами.

Саша ориентировалась по трещинам в стенах, древесным корням и сельвиолитовым лампам. Прямоугольные кристаллы вели в крупные залы, как столовая и для собраний, ребристые (словно морские звёзды и оленьи рога) обозначали подсобные помещения или хранилища, круглые отмечали путь в спальни. В коридоры без освещения и с глубокими пробоинами, по настойчивой просьбе Сваарда (читай, приказу) не ступал никто. Вообще, дерья много раз ловила себя на мысли, что тен Кармалл обладал большей властью, чем венценосный сокол. Короля боялись, а мудрейший попросту промыл окружению мозги. Слепая преданность вселяла страх. Хилые, живут под землёй, болеют каждую семерику, питаются впроголодь и… безропотно, с придыханием, внимают обещаниям! Кто доживёт до «великих свершений»?

Перешагнув через плоский корень, Глебова остановилась около овальной двери из обожжённой глины и тихо приоткрыла. В комнате разгорался спор.

— Не хочу я больше спать! Не хочу! — повторял детский голос, — я выспался! И хочу рисовать! Я придумал для нас высокий дом!

— За ужином будешь носом клевать, — терпеливо отвечал взрослый, — да и кто днём не спит, тот плохо растёт.

— Но ты не спишь! Почему?

— Так я не маленький, двести лет живу и многим кровь порчу, — послышался раскатистый хохот, — хочешь остаться маленьким?

— Нет! — испуганно ответил ребёнок, — нет! Я обязан вырасти и… и наказать всех, кто обижает маму!

Собеседник вздохнул:

— К великому сожалению, это не выход. Насилие порождает насилие. Сделаешь больно кому-то, получишь умноженную боль в ответ.

— Не понимаю.

— Корран, для этого надо вырасти. А, чтобы вырасти, днём надо спать.

— Без мамы грустно, — едва слышно прозвучал голос.

Дальше отмеченная Авитой слушать не стала. Толкнула створку и вошла в спальню. В раскладном кресле сидел черноволосый мальчик и теребил одеяло из лоскутов; рядом на табурете устроился Ильхан тен Хемсворт.

Так решили беглецы. Ни при каких обстоятельствах не оставлять мальчика в