Слеза Василиска - Екатерина Валерьевна Шитова

– Ты… Ты мне сказать что-то хочешь? – прошептал я.

Волосы у меня встали дыбом, но не от страха, а от неприятного осознания того, что я только что заговорил с трупом. Не в шутку, а вполне серьезно. Я заговорил с трупом и ждал ответа от мертвого тела. Для обычного человека это за гранью разумного, а для санитара морга – это конец.

Как-то давно я услышал от студента-медика, проходящего практику в морге, байку о чокнутом санитаре, который сначала разговаривал с трупами, как с живыми, спрашивал у них разрешения помыть или одеть их, а потом совсем сошел с ума, заперся в холодильнике и, пока другие санитары пытались выломать дверь, он пооткусывал у трупов носы и губы. Я представил, что меня вполне может настигнуть такая же участь, если я уже говорю с трупом. От этих мыслей меня бросило в дрожь.

Я стоял и думал, стоит ли снова поправлять упавшую простыню, или оставить все так, как есть. И пока я так стоял, по моргу разнесся громкий, резкий звук. Кто-то несколько раз нажал на уличный звонок. Я вышел из холодильника, быстро снял униформу и тщательно умылся. Открыв дверь, я удивленно уставился на незваного гостя, лежащего на снегу у двери морга…

Глава 4

– Эй! Ты чего это тут разлегся? – воскликнул я, наклонившись к лежащему на снегу мужчине.

Это был Петрович. Я проверил его пульс, но, надо сказать, он сильно напугал меня. Его пальто и брюки были в снегу, как будто он не шел, а полз. Судя по запаху, исходящему от него, он был сильно пьян. Услышав мой голос, старик застонал, из приоткрывшегося рта на снег потянулась ниточка слюны.

– Еще такого “подснежника” мне не хватало! Одного-то еле-еле загримировал! На тебя, Петрович, мне точно тонального средства не хватит! Так что заползай внутрь, пока не окочурился на морозе.

Я затащил в стельку пьяного патологоанатома внутрь и еле-еле доволок его до ординаторской. Там я повалил его на старый, продавленный посередине, диван, стянул с него пальто и шапку, и вскоре на весь морг раздался громкий храп. В холодильник я больше не пошел. Набрав номер вдовы, я сообщил ей размеры гроба, она снова скорбно всхлипнула, а я еще раз без единой эмоции выразил ей соболезнования.

Один раз, когда я дописывал годовой отчет, мне все же послышался шум, доносящийся из темного коридора. Я весь напрягся, посмотрел в ту сторону, но потом взял пульт от телевизора и включил первый попавшийся канал. Новогодний концерт был в самом разгаре. С экрана на меня смотрели ярко-накрашенные лица певцов и певиц, которые пели, смеялись и чокались друг с другом бокалами с ненастоящим шампанским. Я прибавил звук и откинулся на спинку стула.

***

Петрович проспал весь день. Но каким-то чудом он проснулся за три часа до наступления нового года. Все это время я смотрел новогодние концерты и старые фильмы, чтобы хоть чем-то занять голову. Я не в первый раз встречал новый год на работе, но в таких сложных, растрепанных чувствах я пребывал здесь впервые. Поэтому я не будил Петровича, мне хотелось, чтобы он проспал как можно дольше. С ним было спокойнее.

Сев на диване, старик уставился на меня осоловелыми глазами. А потом удивленно осмотрелся и проговорил:

– Нормальные-то люди мечтают оттянуть этот момент как можно дальше. А я сам иду в морг. Все в морг, да в морг. Каждый день! По собственному желанию!

– Ты бы поменьше пил, Петрович, зима на дворе, как-никак! Ты уж не молод, свалишься где-нибудь да и замерзнешь, – сказал я, включая чайник.

– Да я и сам не понял, Антоша, когда успел так нахрюкаться, – хохотнул Петрович, – и как меня сюда нелегкая снова принесла?

Он встал, снял с себя куртку и снова сел, прижав руки к голове.

– Болит? – спросил я.

– Разрывается! – простонал Петрович.

– Сейчас я чайку налью, выпьешь и полегче тебе станет, – сказал я.

– Ага, как же. Тут чаек твой не поможет, Антоша.

Петрович запустил руку под толстый свитер и, словно фокусник, достал оттуда бутылку водки. Любовно прижав ее к груди, он прошептал:

– Вот оно, единственное лекарство от похмелья.

Я недовольно хмыкнул и налил чай себе одному.

Петрович откупорил бутылку и сделал несколько глотков прямо из горла.

– Сейчас посижу тут у тебя минут десять и пойду домой. Телефон где-то потерял, женка, наверное, уже извелась вся…

Я знал, что у Петровича нет жены, она давным-давно ушла от него. Участь алкашей – доживать свой век в одиночестве, спиваясь, опускаясь все ниже и ниже. Потому что у них лишь одна любовь – водка. Водка страшнее всяких там любовниц. С любовницей мужчину разлучить можно, а с водкой – нет. Эта любовь страстная, правда несчастная и даже убийственная.

– Петрович, задержись ненадолго. У меня к тебе просьба, – сунув руки в карманы штанов, сказал я.

– Говори, Антоша. Чем смогу, помогу, – с улыбкой ответил захмелевший Петрович, – только, ради бога, не проси меня остаться здесь на ночь. Я не хочу отмечать праздник в этом склепе. Я и так тут бываю чаще, чем у себя дома.

– Нет, нет, – торопливо проговорил я, – я лишь хочу, чтобы ты получше осмотрел труп девушки.

– Вчерашнюю-то? А что с ней не так?

Я не знал, как сказать Петровичу о том, что с ней все не так, что она открывает глаза и сбрасывает с себя простыню. Но вдруг он сочтет меня сумасшедшим?

– Пошли, – сказал я.

Я пошел по коридору, и Петрович, тяжело вздохнув, поплелся за мной. У двери в холодильник я остановился, загадочно взглянул на старого патологоанатома и резким движением распахнул тяжелую дверь. Лампы замигали, а потом разгорелись, осветив все вокруг ярким, холодным светом. Все здесь было точно так, как утром. Напомаженный труп мужчины мирно ждал своего часа, а тело Жанны лежало с открытыми глазами. Простыня валялась на полу. Я подошел к телу, взял руку и легко согнул в локте.

– После смерти прошло уже много часов, а трупное окоченение все не наступает.

Петрович подошел к Жанне, пощупал ее руки и ноги, а потом закрыл ей глаза, положив на них марлевую повязку, чтобы они не открывались больше.

– Нашел из-за чего нервничать, Антошка! Расслабься и оставь уже в покое эту горемычную девчонку, пусть лежит себе. Окоченеет еще. Бывает так у некоторых. Химические