Одержимость - ХС Долорес

Это должно умилять – смотреть на редкие мгновения уязвимости самого золотого мальчика Лайонсвуда, но я вижу его большие ладони, которые он положил на край трибуны.

В них нет напряжения.

Он не вцепился в нее до побелевших костяшек, как, нервничая, сделала бы я. Его ладони просто лежат там, совершенно расслабленно.

Может, я зря себя накрутила, но вся эта сцена выглядит так…

Неискренне.

Фальшиво.

Как будто он накануне репетировал именно этот момент, когда у него задрожат губы, или то, как он будет украдкой смахивать непрошеную слезу.

А что насчет скорби матери Микки? Вот она – самая настоящая.

А у загадочной девушки, которая сбежала прочь после того, как я ее заметила? Тоже настоящая.

А все остальное таким не кажется.

Нехорошо так думать, и мою точку зрения явно никто не разделяет, потому что короткая речь Адриана вызывает у толпы больше эмоций, чем что-либо еще за этот вечер.

От этой мысли во рту остается привкус горечи.

Остаток его речи – что-то о том, что мы должны присматривать за нашими друзьями, чтобы убедиться, что с ними все хорошо, я пропускаю мимо ушей, а потом декан Робинс снова берет микрофон.

Прежде чем покинуть сцену, Адриан по очереди обнимает родителей Микки. Он – само сочувствие, даже когда мать Микки начинает громко рыдать в его объятиях и ему приходится ее успокаивать.

Серьезно, со мной, должно быть, что-то ужасно, ужасно неправильно, потому что чем больше наблюдаю, тем тяжелее отделаться от мысли, что здесь что-то не так.

Такое чувство, что передо мной актер, который исполняет роль скорбящего друга, а не настоящий друг, убитый горем.

Золотой мальчик Лайонсвуда лавирует в толпе, его хлопают по плечу и хвалят за трогательную речь, но в ответ Адриан лишь кротко улыбается.

Он проходит мимо меня, и в этот момент я делаю то, чего сама от себя никогда бы не ожидала, – чисто импульсивно хватаю его за рукав дизайнерского костюма.

А затем впервые в жизни заговариваю с ним:

– Ты сказал, что вы с Микки были близкими друзьями. Наверное, это так ужасно – увидеть его таким. Сразу после падения.

Он совсем рядом, и меня поражает, какой он все-таки высокий, какие широкие у него плечи. Мне приходится вытягивать шею, чтобы хоть немного попасть в поле его зрения.

Должно быть, для него мой лепет звучит как заигрывания жеманной студентки, готовой петь ему дифирамбы, потому что он даже не удостаивает меня взглядом.

– Мне-то откуда знать. Когда Микки спрыгнул, к счастью, я был в библиотеке.

Очень тихо, чтобы никто, кроме него, не услышал, я отвечаю:

– Нет, в библиотеке тебя не было. Ты лжешь.

Вот теперь я привлекла его внимание.

Адриан поворачивается ко мне и окидывает тяжелым взглядом.

У меня перехватывает дыхание то ли от страха, то ли от удивления. Его глаза, обрамленные длинными черными ресницами, – такие темные, что и им вполне могли бы приписывать черный цвет, – еще более пустые, чем казались издалека.

Он смотрит на меня оценивающе, совсем не так, как смотрел бы мальчик-подросток на девочку-подростка. Это нечто совершенно другое.

Он как будто просчитывает меня, пытаясь понять, насколько я опасна для него.

Чтобы не ерзать под его пристальным взглядом, мне приходится собрать все свои силы.

Спустя мгновение его полные губы растягиваются в улыбке, но она выглядит чересчур заученной, чтобы быть искренней.

– Думаю, ты права. Когда это произошло, я был не в библиотеке. Я как раз выходил из нее.

– Нет, – парирую я. – В тот вечер тебя вообще не было возле библиотеки. Когда это случилось, ты был в общежитии для мальчиков. На этаже, где жил Микки. Ты должен был видеть его тело. Или слышать крики.

Он продолжает улыбаться, но прищуривается, глядя на меня.

– Я думаю, ты приняла меня за кого-то другого. – И прежде, чем я успеваю ему возразить, он стряхивает мою руку со своего рукава. – Извини. Кажется, меня зовет одноклассник.

Больше я его не трогаю.

Если попытаюсь еще дольше задержать его здесь, это привлечет к нам внимание.

Адриан обходит меня, и только я успеваю подумать, что на этом все, как он приостанавливается и бросает на меня прощальный взгляд.

– Кстати, я не расслышал твоего имени.

Я судорожно сглатываю.

– Поппи.

– Поппи. – Он перекатывает имя на языке, как масло, и я внезапно понимаю, почему Софи сияет всякий раз, когда он обращается к ней по имени.

Адриан вливается в толпу, и, только когда он оказывается от меня на расстоянии нескольких метров и заводит с кем-то из игроков в лакросс увлеченный разговор, мое сердце перестает бешено стучать.

Глава 5

– Это детектив Миллс? – У меня дрожит и голос и рука, держащая телефон.

– Да. Кто это?

– Поппи. Поппи Дэвис.

Мне интересно, слышит ли она, как ком застревает у меня в горле. На другом конце линии что-то шуршит, а затем уже знакомый мне голос произносит:

– Да, мисс Дэвис. Я вас помню. Вы звоните в десять вечера, что-то случилось?

Я кручу в руках ее визитку, которую она всучила мне в полиции, когда я выходила из комнаты для допросов. Вот уж не думала, что она мне понадобится.

– Извините, что беспокою вас дома. И я вовсе не стала бы напрасно тратить ваше время, но вы сказали позвонить, если я еще что-то вспомню. Это не касается конкретно Микки и, возможно, вообще не имеет отношения к этому делу, но…

– Может, завтра перед уроками заглянешь в участок? – перебивает она меня, и в ее голосе гораздо меньше раздражения, чем минутой раньше. – Мы можем с глазу на глаз обсудить, что бы это ни было.

Я плюхаюсь на одеяло, с облегчением оттого, что мне не придется пытаться объяснять все это по телефону.

– Ладно. Хорошо. Звучит отлично.

И вот поэтому на следующее утро я сижу перед детективом Миллс, нервная и невыспавшаяся. Мы снова в допросной, и здесь уже не так страшно при дневном свете.

– Вот, держи, – говорит она, пододвигая через стол стаканчик с кофе. – Кажется, тебе это нужнее.

На этот раз я без колебаний беру кофе и делаю глоток.

– Спасибо.

Вид у