Дом трех сердец - Ольга ХЕ

Он разворачивается и уходит. За ним — двое в чёрном. Дверь закрывается.

И в тот же момент — физический щелчок. Будто кто-то взял и перерезал тонкую, до этого невидимую струну, натянутую от моего солнечного сплетения куда-то за стену. Нить оборвалась. Пустота заполняет грудную клетку неожиданной тяжестью. Меня качает.

Я держусь за край стола. Костяшки белеют — мои, не его. Воздух во рту — как после спринта. На секунду мне кажется, что я сейчас вывернуся из собственного тела, если не сяду глубже. Я зажмуриваюсь и считаю: вдох на четыре, выдох на восемь. Мир возвращается с задержкой.

— Что это было? — Илья шепчет, но его шёпот тяжёлый, как падение гайки на металлокаркас.

— Дебрифинг, — отзываюсь. Голос глухой, как через подушку. Делаю ещё глоток воды — холод пластика остужает зубы. — И… — открываю глаза, встречаю его взгляд прямо. — И это больше, чем впечатление. Я не знаю, что именно. Но это — есть.

Он смотрит на меня так, как смотрят на неисправность в реакторе: проверить, изолировать, починить. Его ладонь ложится мне на предплечье — коротко, как касание дефибриллятора.

— Пойдём в медблок, — наконец говорит. — А потом — говорим.

— Пойдём, — соглашаюсь. Фиксатор в плече снова напоминает о себе резкой ниткой боли. Хорошо. Боль — заземляет.

Мы выходим в коридор — белый свет, шёпот вентиляции, далёкий звон чьего-то инструмента об поручень. Я иду, ощущая, как пустота внутри постепенно перестаёт пугать и превращается в тихий фон. Нить оборвалась — но эхо осталось. И я вынуждена признать это вслух хотя бы себе: это не случайность. Это не игра усталого мозга. Это — связь, которую не придумать.

Глава 7: Давление

Мы возвращаемся из зала для совещаний молча. Коридор «Громова» — белые панели, мягкие тактильные метки на полу, запах стерильности и горячего металла. Шум корабля идёт низом по костям — ровный, как дыхание зверя. Илья идёт рядом, на полшага впереди, плечи жёсткие. Я знаю этот силуэт: так он идёт в бой и так — когда собирается спорить со всем миром.

В медблоке всё там же: серые шторки боксов, шепот фильтров, мягкий писк мониторов. На соседней койке кто‑то спит с открытым ртом, пластиковая трубка бликует в уголке губ. На моей подушке вмятинка от головы, как в чашке. Я садусь, аккуратно, чтобы не тянуть ремни фиксатора, и жду, пока Илья достанет из коробки под койкой мой мешок.

— Летим домой, — говорит он, не поднимая глаз. Слова падают на металлический пол, как болты. — Сейчас. Врач даст допуск на транспортировку, мы выйдем из сектора в ближайшем окне и к утру будем на базе. Отдохнёшь, пройдёшь реабилитацию. Дальше — разговор с отцом. Мы всё поправим.

«Мы всё поправим» — ложь из лучших побуждений. В этих словах — его страх, его вина и детское, бессильное желание вернуть вещи на места, когда мир распалось на острые куски.

— Ты меня в вакуумном мешке повезёшь? — спрашиваю спокойно. — Или сразу в стазис? Илья, я хожу. Говорю. Дышу сама. Прекрати.

Он поднимает взгляд. Глаза красноваты по краям — недосып, злость, кофе из автомата.

— Мне плевать, как ты ходишь и говоришь, — огрызается, и тут же стирает когтистость ладонью по лицу. — Прости. Мне не плевать. Мне страшно. Ты… — он запинается и не заканчивает. Голос тонет в шорохе фильтров.

— Я знаю, — отвечаю честно. — Мне тоже было страшно. Но это не причина принимать тупые решения в момент.

— Это не «в момент», Алина, — он дышит глубже, возвращая себе командирский тон. — Это — протокол. После травмы, после такого — домой. К своим. К людям, которые… — он снова глотает окончание. — Я не подпишу твой отпуск на «раскультуривание» у раийцев. Я видел, как он на тебя смотрит.

— Как? — спрашиваю, больше чтобы выиграть секунду.

— Как на проблему, которую надо решить, — хрипло. — Или как на задачу, которую надо взять в работу. Неважно. Он — не наш. Он — другой. И у них… другие законы. Я не отдам тебя в чужие руки, чтобы потом… — он умолкает, уткнувся взглядом в мой бинт.

Я хмыкаю. «Не отдам». Как будто я — вещь, которую можно «отдать».

Мой комм коротко вибрирует. На дисплее всплывает «Полк. Руднев». Илья почти вырывает устройство из моих пальцев — соединяет на защищённый канал, ставит на переносной проектор. В воздухе над столиком, где обычно лежат инструменты для капельницы, вспыхивает голограмма: отец в форменной рубашке без кителя. Серые виски, чёткая складка на лбу. Лицо, по которому можно сверять уровень дисциплины в части.

— Докладывайте, — говорит без предисловий. Голос ровный, как при построении.

Илья кратко, сухо, как по уставу: захват лайнера, совместная операция, эвакуация, мои ранения, дебрифинг с маршалом Раии. Я сижу прямо и молчу, держу взгляд отца. Он слушает, не перебивая. В конце кивает, будто ставит внутреннюю точку.

— Алина? — обращается ко мне. Ни «доченька», ни «как ты». Просто имя, в котором — и забота, и требование.

— Здесь, — говорю. Голос чуть хрипит, я делаю глоток воды и не отвожу взгляда. — Жива. Работоспособна. Ситуацию понимаю.

— Капитан Руднев предлагает немедленно вывести тебя из сектора. Домой, — отец слегка отклоняется назад, складывая руки в замок. — Моё мнение ты знаешь: собственная база, свой медцентр, свой режим. Но это — мнение. Решение — не моё.

Илья шевелится.

— Отец…

— Тихо, капитан, — отсекает он одним словом. Не грубо. Просто так, что возражения исчезают как звук под вакуумом. И снова ко мне: — Ты — не вещь. Решай сама. Любое решение — последствия твои. Если хочешь домой — я подниму половину флота, но ты будешь дома к утру. Если нет — я не стану навязывать. Я не живу твоим телом. И не хожу твоими ногами. Поняла?

Горло сжимает странным комом. В его «ты не вещь» нет нежности, но оно сметает с Ильи неправомочную ответственность, как ветром песок. Меня это одновременно злит и… распрямляет.

— Поняла, — говорю. — Нужны сутки.

Илья резко поворачивает голову ко мне:

— Чтобы что? Чтобы он…

— Чтобы я, — отрезаю. — Чтобы я отделила страх от фактов. Тело от головы. И