Папочка, спаси нашу маму - Кэти Свит

— Гнатюк ведь знал, — вновь меня удивляет. Неужели он все им рассказал? — Почему не призналась мне? Почему не сказала? — пытает меня.

Юсупов вводит какой-то препарат, и я вновь проваливаюсь в сон. Говорить становится не то что тяжело, а просто невыносимо.

— Я боялась. Боялась, что вы отправите меня на аборт, — признаюсь, закрывая глаза. — Никита не тот человек, от которого хочется иметь детей. Он предатель.

Находясь на границе сознания, улавливаю горькую усмешку.

— Он совершил ошибку и жестоко за нее поплатился, — заверяет брат. — Поверь, боль из его сердца никогда не уйдет. Но это не твоя боль и не твоя вина. Тебя он любит. Ради тебя он готов измениться. Подумай. Дай ему шанс.

Слова доносятся уже сквозь толщу воды. Проваливаюсь в сон. Уплываю.

Ответить ничего не могу.

Плавая между сном и реальностью, вижу Никиту. Мое сердце замирает, когда я замечаю с ним наших дочерей.

Только малышкам не по шесть месяцев, а по семь лет. И Ник их катает не в коляске, а они наперегонки едут по парку. Наворачивают круги вокруг глубоко беременной меня, счастливо хохочут и после того, как я, устав ходить, опускаюсь на лавку, отъезжают в сторону.

Наблюдая за происходящим как бы со стороны, вижу себя прогуливающейся по этому же самому парку, но уже с коляской. В люльке спит наш с Ником сын Марк. Мы его назвали в честь лучшего друга.

Далее я вижу уже, как Никита учит Марка ходить. Затем перед глазами одна за другой мелькают картинки, как наш сын идет в школу, как девочки переходят в пятый класс, как выпускаются из девятого…

Вся наша счастливая жизнь мелькает кадр за кадром, я лишь успеваю рассмотреть картинку, как она тут же меняется. Дни рождения, свадьбы, рождение внуков и всегда-всегда-всегда наполненный непомерной любовью и нежностью взгляд Ника.

А затем картинки резко прекращаются, и я вдруг вижу себя одну. Будущее в этом случае не кажется таким счастливым, как было до этого.

Сделав глубокий вдох, я выныриваю, словно из-под толщи воды, открываю глаза и встречаюсь взглядом с Никитой.

Глава 10. Никита

— Юля пришла в себя, — брошенная мне короткая фраза Анны Ланской выбивает воздух из легких и заставляет посмотреть на лежащий на столе телефон.

Никаких уведомлений.

— Как давно? Кто вам сообщил? — заваливаю мать Юли вопросами. От нетерпения не знаю, куда себя деть.

Девочки хорошо поели и уснули, я переложил их в кроватку. Пока идет разбирательство, и у меня нет доступа в отделение, я провожу его здесь.

Наши с Юлей девочки оказались самыми милыми на свете малышками. Я могу любоваться на них безотрывно целыми днями напролет.

Подмечаю разрез глаз, ушки, волосики… Пребывая в щенячьем восторге, в малышках вижу продолжение себя.

Целую каждый пальчик, любуюсь каждой ресничкой, упиваюсь сладким младенческим запахом и понимаю, что не могу своих девочек потерять.

Я проникся к каждой малышке особой любовью. Нить, которая нас связывает, не разорвать.

— Слава звонил, просит передать тебе, чтобы приезжал. Юле долго бодрствовать еще нельзя, но он договорится, и тебя пропустят к ней в любое время, — сообщает Анна.

— Девяткина его с потрохами сожрет, — комментирую самодеятельность, которую устроил Ленский. Но оставаться вдалеке от любимой никак не могу.

Сердце рвется к ней как никогда сильно.

Прощаюсь с Ленской-старшей и, едва переодевшись, выдвигаюсь к НИИ. Без труда миную турникеты, поднимаюсь на лифте на верхний этаж и захожу в реанимационное отделение.

— Явился-таки, спаситель, — то ли с восхищением, то ли с презрением произносит Савелий Никифорович, едва я переступаю порог. По интонации не понять ни его настроения, ни расположения духа.

— И вам добрый день, — здороваюсь, игнорируя непонятный выпад в свой адрес.

Старый реаниматолог преграждает путь и не спешит меня пропускать в отделение.

— Какие-то вопросы? — вопросительно смотрю на него. Я нахожусь на пределе, и вступать со мной в стычку лучше не стоит, смету.

Разговор с Юлей для меня жизненно необходим. Мне нужно ее увидеть, наша встреча на первом месте.

С остальным разберемся по ходу. Если я сумею наладить отношения с Ленской, то смена работы будет уже не страшна.

Юлька для меня все. Наши девочки — это космос!

Я не могу ни одну из них троих потерять.

— Бахилы, — бросает полный недовольства взгляд на мои ботинки. В спешке я упустил этот момент.

Вся моя бравада мигом улетучивается.

— Спасибо, — благодарю, бывшего зав. отделения. Когда он отвечал за реанимацию, здесь было гораздо спокойнее, чем сейчас.

Савелий Никифорович всегда действовал в интересах своих пациентов, иногда в ущерб интересам НИИ. После очередного такого случая его благополучно “пододвинул” лучший друг — Салават.

Быстро надеваю на каждый ботинок по две пары и под внимательным взглядом старого профессора иду к своей любимой в бокс. Пока не сворачиваю за угол, чувствую его взгляд.

Больничные коридоры для меня уже давно стали родными. Они, в отличие от людей, никогда не предавали и не желали мне зла.

За годы практики, конечно, случалось многое, но я никогда еще не чувствовал себя настолько уязвимым, как сейчас. Чем сильнее приближаюсь к боксу, тем быстрее бьется мое сердце, и тем слабее становятся ноги.

Юлька… Юла. Моя неугомонная и неутомимая Юлечка…

Зачем ты скрыла беременность? Почему тайком родила?

Собиралась ли когда-то сказать про дочек?

Понимаю, что я в твоих глазах выгляжу, как настоящий ублюдок. Наши отношения с Элли закончились не самым благополучным образом, и отказ от ее дочери был обоснован. Но ты…

Ты оживила меня.

Когда я застукал собственную мать в родительской спальне с молодым любовником, то мой мир рухнул в первый раз.

Второй раз его уничтожила новость об инфаркте у отца и его смерть после шести месяцев неустанной борьбы со страшной болезнью. Батя не стал держаться за жизнь, без любимой женщины она стала для него бессмысленной и пустой.

Но когда на сороковой день после смерти отца в их старой квартире я нашел мать без признаков жизни, то мой мир был разрушен до основания в третий раз.

Сейчас, по прошествии лет и с учетом пережитого опыта, как никогда понимаю, что тогда не мог ничего предотвратить. Решившая загулять мать остановить не смогли бы никакие убеждения. А отец… Он всегда был однолюбом и не искал острых ощущений на стороне.

К боксу, где лежит Ленская, подхожу на негнущихся ногах.

Не успеваю зайти, как встречаюсь взглядом со Славой, и он делает знак, чтобы я оставался в коридоре. Решаю послушать его.

Юля все равно