Жемчужина страсти - Юдифь Готье

Нагато словно забыл о присутствии молодой женщины; он облокотился на наполовину раздвинутую перегородку, и, казалось, наслаждался сладкой и в то же время жгучей мечтой.

Шуршание платья по циновкам, которыми был устлан пол, вывело его из задумчивости. Иза-Фару возвращалась; она, казалось, торопилась и скоро появилась из-за угла галереи; за ней следовали два мальчика в великолепных одеждах.

— Вот что сказала божественная Кизаки, — обратилась она к Нагато, подойдя к нему ближе: — «Пусть проситель сам придет просить о том, чего он хочет».

При этих словах Нагато так побледнел, что Иза-Фару испугалась, думая, что он лишится чувств, и бросилась к нему, чтобы поддержать его.

— Принц, — вскричала она, — приди в себя! Такая милость, действительно, способна сильно взволновать, но разве ты не привык к всевозможным почестям?

— Это невозможно, — пробормотал Нагато, едва внятным голосом. — Я не могу предстать перед ее очами.

— Как! — сказала Иза-Фару. — Так ты хочешь ослушаться ее приказания?

— Я не в придворном платье, — сказал принц.

— Она избавляет тебя на этот раз от церемониала: прием тайный. Не заставляй ее больше ждать.

— Идем, веди меня! — вскричал вдруг Нагато, который, казалось, пересилил свое волнение.

— Эти два пажа проведут тебя, — сказала Иза-Фару.

Нагато быстро удалился вслед за двумя слугами Кизаки, но мог еще расслышать сдержанный крик, сорвавшийся с губ Фаткуры.

Пройдя по галереям и залам дворца, которых он не заметил, Нагато очутился перед большой белой атласной завесой с золотым шитьем, широкие складки которой то блестели серебром при ярком свете, то отливали свинцом в полумраке и густо ложились на пол.

Пажи раздвинули эту завесу, принц прошел — и трепещущие волны атласа снова упали за ним.

Стены комнаты, куда он вошел, тускло блестели в полумраке, отбрасывая золотистый, сероватый и красный отблеск; в воздухе чувствовался тонкий аромат. В глубине комнаты, под драпировкой, подобранной золотыми шнурками, сидела лучезарная царица среди шелковистых волн своих красных одежд; на лбу ее красовались три золотые пластинки — знак всемогущества. Принц окинул ее невольным взглядом, потом, опустив глаза, как будто посмотрел на полуденное солнце, он дошел до середины комнаты и упал на колени, затем медленно склонил голову до земли.

— Ивакура! — сказала Кизаки после долгого молчания. — То, о чем ты просишь меня, очень важно: я хочу услышать из твоих уст некоторые объяснения, прежде чем передать твое прошение великому владыке, сыну богов, моему супругу.

Принц поднялся наполовину и попытался заговорить, но это ему не удалось; ему казалось, что грудь его разорвется, — так сильно билось его сердце. Слова замерли на его губах, и он стоял с опущенными глазами, бледный, как мертвец.

— Разве ты думаешь, что я рассердилась на тебя, что так сильно испугался?.. — спросила царица, несколько минут с удивлением смотревшая на принца. — Я могу простить тебя, так как твое преступление, в сущности, не важное. Ты любишь одну из моих придворных, вот и все.

— Нет, я не люблю ее! — вскричал Нагато, который, как бы потеряв рассудок, поднял глаза на государыню.

— Что мне за дело, — коротко сказала Кизаки.

С минуту они смотрели друг на друга; но Нагато закрыл свои виноватые глаза и, дрожа за свою дерзость, ждал наказания.

Но после некоторого молчания Кизаки продолжала спокойным голосом:

— Твое письмо открывает мне ужасную тайну; и если то, что ты подозреваешь — правда, спокойствие государства может быть сильно поколеблено.

— Поэтому-то, божественная сестра солнца, я и дерзнул просить твоего всемогущего заступничества, — сказал принц с невольной дрожью в голосе. — Если ты снизойдешь на мою просьбу, если исполнится то, о чем я прошу, большие несчастья будут предупреждены.

— Ты знаешь, Ивакура, божественный микадо благосклонен к Гиэясу. Захочет ли он поверить этому преступлению, в котором ты обвиняешь его любимца? Да и ты сам захочешь ли подтвердить всенародно это, пока тайное обвинение?

— Я подтвержу это в глаза самому Гиэясу, — твердо сказал Нагато. — Он виновник ужасного заговора, который чуть было не стоил жизни моему молодому государю.

— Подобное подтверждение подвергнет твою жизнь опасности. Подумал ли ты об этом?

— Что моя жизнь! — сказал принц. — К тому же одной моей преданности Фидэ-Йори достаточно, чтобы навлечь на меня ненависть правителя. Меня чуть не убили люди, посланные им несколько дней тому назад, когда я ехал из Киото.

— Как, принц! Возможно ли это? — вскричала Кизаки.

— Я говорю об этом неважном случае, — продолжал Нагато, — только чтобы показать тебе, что преступление свойственно этому человеку и что он хочет отделаться от тех, кто мешает его честолюбивым замыслам.

— Но как же ты спасся от убийц? — спросила царица, которая, казалось, принимала живое участие в этом происшествии.

— Хорошо отточенное лезвие моей сабли и твердость руки спасли мою жизнь. Но возможно ли, чтобы ты останавливала свою божественную мысль на таком пустом случае?

— А много было убийц? — продолжала она с любопытством.

— Десять, может быть, двенадцать; нескольких я убил, потом погнал свою лошадь и вскоре очутился на достаточном расстоянии от них.

— Как! — сказала задумчиво Кизаки. — Этот человек, которому доверяет мой божественный супруг, так вероломен и жесток! Я разделяю твои опасения, Ивакура, и меня охватывает печальное предчувствие; но смогу ли я убедить микадо, что твои предположения небезосновательны? По крайней мере, я попытаюсь, ради блага моего народа и спасения государства. Иди, принц, и будь сегодня на вечернем приеме; я переговорю с владыкой вселенной.

Принц распростерся на полу, затем поднялся и с опущенной головой удалился, пятясь задом. Он дошел до атласного занавеса. Еще раз он невольно взглянул на государыню, которая провожала его взором. Но завеса упала, и очаровательное видение скрылось.

Пажи отвели Ивакуру в один из дворцов, предназначенных для владетельных принцев, пребывающих в Киото. Радуясь, что остался один, он растянулся на подушках и, еще очень взволнованный, погрузился в сладкую думу.

«Ах! — бормотал он. — Какая странная радость охватывает меня! Я опьянел. Может быть, потому, что я подышал воздухом, который окружал ее? Ах, ужасное безумие, безнадежное желание, которое доставляет мне такое сладкое страдание, насколько ты теперь усилишься после этого неожиданного свидания! Я бежал из Осаки без памяти, подобно водолазу, которому не хватает воздуха, чтобы созерцать дворцы, скрывающие ее от взоров, или чтобы увидеть издали, как она стоит, облокотившись на перила, или проходит в кругу своих женщин по аллее сада; и тогда я уносил с собой запас счастья. Но теперь я вдыхал ее аромат, ее голос ласкал мой слух, я слышал свое имя из ее уст. Сумею ли удовольствоваться тем, что раньше наполняло мою жизнь? Я пропал, моя жизнь разбита этой невозможной любовью, и, тем не менее, я счастлив.