Дешевый роман - Вячеслав Прах

– Жанна, я тебя всей душой… Всем сердцем своим окаменевшим… Всем талантом… Каждым читателем… Жанна!

– Я знаю, Эн. Не стоит так громко об этом кричать, я помню, что на утро ты теряешь от этого голос.

– Жанна!

Я набросился на нее и стал всю целовать. Каждую ее клетку, каждый сантиметр кожи. Я вспоминал свою Жанну губами… Я пьянел с каждой секундой сильнее и терял от этого голову. Я терял все, что было до нее.

Я писал, пока она спала. И в какой-то момент я испугался, что она может исчезнуть, если я не буду каждый миг смотреть на нее. Я отложил в сторону листы, ни на секунду не отводя от нее свой взгляд. Мне кажется, что я не моргал. Я смотрел и вспоминал ту ночь, когда она от меня ушла. Как сейчас помню, это была теплая летняя ночь, мы открыли окно и лежали в постели раскрытыми. Она лежала у меня на солнечном сплетении, а я в то время ходил по издательству и гордо размахивал своей рукописью, редактор меня хвалил.

– Мне кажется, Эн, что это не твоя жизнь.

Комнату издательства закрыло плотным слоем тумана, и перед глазами появилась она.

– Я не понял, что ты этим хочешь сказать?

– Я говорю тебе прямо, не двусмысленно. Эн, это не твоя жизнь!

Мне казалось, что мы имеем все, чего так долго желали. Вкусный ужин с красным полусладким вином, красивые повседневные наряды, бокалы – хрусталь, деньги только крупными купюрами, мои книги на всех книжных прилавках страны. О чем еще можно мечтать, Жанна?

Она призналась мне, что стала несчастна со мной. Она больше не вдохновляла меня, оттого чувствовала себя ненужной. Я научился писать без нее, я перестал влезать в свои брюки, а мое творчество шло от ума. Я придумал несколько формул успешного романа. Я описывал точки особой человеческой чувствительности – это дети, инвалиды, болезни, которые могут коснуться каждого. Это бездомные собаки, особенно щенки, еще лучше – избитые палкой, иногда и коты – я давил на эти точки и люди рыдали навзрыд. Я использовал эти приемы в своих книгах, где мне было нечего сказать устами толстой романтичной натуры, упитанной от великих чувств. Я проводил параллельные линии с умирающими, с недолюбленными, а что, жалость – великое чувство. Я описывал верных жен, переживающих измену мужа – это, кстати, мои читатели ценят превыше всего. Я создал план идеальной книги и писал по нему, меняя лишь места, имена героев и их тела. Чувства оставлял те же, даже отголоски прошлых героев – мне было лень придумывать новые диалоги, я просто менял местами слова и вешал на стену другие обои. И никто за все это время не упрекнул меня в том, что мои книги об одном и том же, с одними и теми же героями. Никто! Только Жанна остро ощущала обман.

Она покинула меня в одно солнечное утро, без предупреждения и записки на прощание. Без поцелуя в лоб и без слов извинения. Она просто исчезла, словно ее никогда и не было в моей жизни. С тех пор прошло уже пять лет.

«– Анна…

– Здравствуй, Эн».

Эти слова звучат в голове, я смотрю на нее и понимаю, что если она снова уйдет, то я этого не переживу. Я и так уже стал человеком реальным, земным, заберите у меня еще мои чувства к ней – и нет больше меня. Я исчезну, растворюсь в воздухе, как она в то солнечное утро.

Я принес из кухни нож и минут двадцать стоял напротив нее, как в ночном кошмаре. Жанна бы испугалась, если бы открыла глаза. Я смотрел, но не решался, и в какой-то момент я почувствовал, как ее кто-то гладит, кто-то совершенно другой, неизвестный мне человек, таинственный, а оттого кажется, что он лучше меня. Она сидит на стуле и позирует ему, он наслаждается ею, а затем берет и разрывает блузку у нее на груди. Ее наигранный вдох… Я поднял нож и вонзил ей в бок. А затем еще и еще, пока простыня под ней не стала багровой. Она не просыпалась больше. Жанна…

История, которую никогда не узнает Габриэль.

* * *

Я впитал столько грязи за эти несколько дней, а между тем нужно возвращаться к себе, к своим героям – они зовут меня, отголоски моих бессонных ночей.

«Наступал рассвет, а ничего не происходило, Юлия словно надеялась на какое-то, известное только ей, чудо. Она вспоминала, как стояла у больничной палаты и все не решалась в нее войти. Она стояла долго, где-то минут семь, пока не подошел врач и не попросил ее зайти внутрь.

– Пойдемте, не бойтесь.

Произнес так, будто знал эти слова наизусть.

– Я не могу.

Перед дверью образовалась невидимая стена, которая не позволяла ей сделать шаг вперед.

Врач взял ее за руку и открыл дверь. Юлия закрыла глаза и затаила дыхание.

– Юлия, откройте глаза.

– Нет.

– Медсестра, несите нашатырь и вату.

– Одну секунду.

Юлия старалась не смотреть на кровать.

Куда угодно, но только не на то место, где лежал ее муж.

За окном было темно, но она смогла разглядеть дерево и сосредоточила взгляд на нем.

– Юлия, наберитесь мужества…

Медсестра взяла ее под руку. Развернула.

Юлия увидела его. Он лежал в больничной синей пижаме, лежал на спине, его глаза были закрыты. Юлия сделала шаг, а затем еще один, и еще. Она стояла у кровати, давно она не видела его с такой черной щетиной. «Почему его не побрили? Я сделаю это сама». Она развернулась, чтобы вернуться домой за бритвой, и упала на колени, медсестра поспешила к ней…»

– Габриэль, зачем она хотела его побрить?

– Я не могу тебе ответить на этот вопрос. Я не знаю.

Уже прошла неделя с тех пор, как мы перестали говорить с Ритой о Эн Ронни. Мы решили вычеркнуть его из своей жизни навсегда. Признаюсь, иногда мне хотелось подойти и что-то сказать о нем, но я этого не делал, уговор есть уговор. У нас так мало общих тем, что мы цепляемся за любую, которая нас обоих коснулась.

– Габриэль, а ты бы хотел, чтобы тебя поставили в театре?

– В театрах ставят бессмертных. У смертных нет шанса туда попасть.

– Я бы так не сказала, сейчас многих современных драматургов ставят в театрах.

– Рита…

– Да, Габриэль.

– Спасибо тебе.

Она улыбнулась.

– Мне нужно писать, я наконец проник в мысли Юлии.

– Хорошо, больше тебя не отвлекаю.

«Когда Юлия вернулась тем утром домой, она попросила, чтобы мама забрала на время детей. Ей нужно было остаться одной в этом доме. Юлия блуждала по пустым комнатам, словно внутри все сгорело до тла, она искала то, что пламя не смогло поглотить. Что угодно – фотографию, открытку, письмо, его зимний шарф или цветы, стоявшие в вазе с ее прошлого дня рождения. Огонь забрал все, оставив лишь холодные, голые стены. И когда Юлия прикладывала ухо к стене, она могла расслышать: был какой-то праздник, она резала торт, а он говорил о работе. В такие моменты вспоминаешь лишь праздничные дни, будни стираются из памяти. «Жизнь близких тебе людей – это ежедневный праздник», – подумала Юлия, когда стояла у зеркала. Она расчесывала свои длинные, густые волосы. Они – это вся ее красота, вся ее женская сила, она так долго отращивала их, теряя свои драгоценные годы. Юлия направилась в детскую сына, она искала его ножницы для бумаги. Найдя ножницы, она подошла к зеркалу и отрезала косу. Таким способом она хотела сказать всему миру – как она теперь слаба, «смотрите все, я на ваших глазах теряю свою красоту, мне не для кого ее больше хранить». Это все, что осталось от нее – ее коса. Богатство, за которое ей никто не предложил свою цену».