Тебе, с любовью... - Бриджит Кеммерер

В холодильнике лежит лазанья. Я кладу себе немного в тарелку, но не заморачиваюсь подогреванием. Подцепляю кока-колу и готовлюсь к вторичному забегу мимо Алана. Он злобно таращится на кухонную дверь, когда я из-за нее появляюсь. Позади него орет телик.

– Я спросил тебя, где ты был, – повторяет он.

Я молча продолжаю путь. Отчим встает и преграждает мне дорогу. Он не здоровяк, но и не доходяга. Даже не знаю, что будет, если он меня ударит. Я бы врезал ему, если честно. Меня останавливает только то, что это сильно расстроит маму. Интересно, не сдерживает ли его то же самое?

Смотрю ему в глаза. Мы с ним одного роста. Большинство людей обычно не выдерживают моего взгляда, но только не он. Алан знает, чем я сегодня был занят, но вынуждает меня унижаться, произнося это вслух.

– Я был на обязательных работах.

– Они заканчиваются в восемь. Сейчас десятый час.

– Мой шеф опоздал. Одна из газонокосилок сломалась.

Кажется, что тарелка у меня в руке становится все тяжелее.

– Ты должен отработать положенные часы и немедленно вернуться домой.

– Я так и сделал.

– Не лги мне.

Делаю над собой невероятное усилие, чтобы не шваркнуть тарелкой об пол.

– Я не лгу тебе.

– Если бы вопрос с тобой решал я, то ты бы вообще больше не сел за руль.

Я стискиваю челюсти. Отталкиваю его плечом и прохожу вперед, пока он не успел взбесить меня еще больше.

– Тогда мне повезло, что не ты решаешь такие вопросы.

Алан не останавливает меня и больше ничего не говорит. Я поднимаюсь по лестнице и закрываю дверь своей спальни, когда до меня доносится его усталый, но раздраженный голос:

– Ты закончишь так же, как твой отец.

Я не должен слышать его из-за громко работающего телевизора, но отчим постарался сказать это так, чтобы я услышал.

Кинув банку газировки на тумбочку, я с неимоверной силой распахиваю дверь, и она хлопает о стену. Выхожу из комнаты, тяжело дыша, и останавливаюсь наверху лестницы.

– Что ты сейчас сказал? – ору я.

Теперь он меня игнорирует. В бешенстве я бью кулаком по стене, и висящие на ней картины дребезжат.

– Что ты, черт побери, сейчас сказал, Алан?

– Ты слышал.

Ненавижу его. Ненавижу. Ненавижу то, что он живет у нас. Ненавижу то, что он здесь вместо моего отца. Ненавижу то, что мама счастлива с ним. Ненавижу то, что она недостаточно счастлива с ним. Я все в нем ненавижу.

Открывается дверь в другом конце коридора, и показывается мама. Ее темные волосы стянуты в свободный хвост. Она вцепилась в косяк с таким видом, словно в любую секунду готова от страха вновь нырнуть в свою спальню.

Это слегка остужает мой гнев. Одну руку я так крепко сжал в кулак, что ногти впиваются в ладонь, а другой стискиваю подрагивающую тарелку с лазаньей. Я набычился, и, уверен, мои глаза горят лютой злобой.

Я должен бы извиниться, но не могу. Слишком это тяжело. Я еще не извинился перед ней за гораздо худшие вещи. Девушка с кладбища права: судьба строит заговор против нас. Вина, лежащая на моих плечах, всей тяжестью придавливает меня к полу, не давая пошевелиться.

Мама тоже не двигается. Она слышала, что сказал Алан? Она с ним согласна? Отвернувшись от нее, я иду в свою комнату. Я не хлопаю дверью, но наше молчание оглушительней ревущего снизу футбольного матча. Мама не заходит ко мне. Она не заходила в мою комнату все эти годы. Может быть…

Нет, ничего не изменится. Я падаю на постель. Есть больше не хочется. В ушах стоят слова Алана: «Ты закончишь так же, как твой отец».

Он прав. Наверное, так и будет.