Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— Нет, — он отпустил мою руку — я даже не заметила, в какой момент он ослабил хватку, — и провёл ладонью по своим тёмным, растрёпанным волосам, убирая упавшую на лоб прядь. — Я предлагаю думать. Ты — лучшая на курсе по целительству. Ты знаешь повадки животных, их инстинкты, их физиологию. Я — боевой маг. Я знаю, как искать, как прочёсывать местность, как мыслит прячущийся противник. Если мы объединим усилия, мы найдём их быстрее, чем поодиночке. Но бежать прямо сейчас, в темноте, без подготовки, ломая голову и наступая на одни и те же грабли — это только распугать их ещё сильнее, загнать в самые дальние щели, откуда мы их не достанем. Пойми, паника — это наш главный враг сейчас. Не охрана. Не деканы. Паника.

Я закрыла глаза. Просто зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Воздух на чердаке был спёртым, пыльным, он царапал горло, но я заставила себя дышать. Медленно. Размеренно. Так, как учила меня мама в детстве, когда я прибегала домой в слезах после стычек с соседскими мальчишками, разбив коленки и растерзав банты. «Эйра, дыши. Вдох — это сила, выдох — это покой. Пока ты дышишь, ты непобедима». Вдох. Пыль и запах Багиры. Выдох. Стук сердца, отдающийся в ушах. Вдох. Он прав, чёрт бы его побрал. Выдох. Он абсолютно прав.

Он был прав. Как бы я ни ненавидела это признавать — всей своей бунтующей, отчаянной душой. Он был абсолютно, чертовски, убийственно прав. И от этого признания внутри что-то щёлкнуло, встало на место. Паника отступила, оставив после себя холодную, злую, собранную решимость.

— Ладно, — сказала я, открывая глаза. Голос мой звучал хрипло, но твёрдо. — Думать. Давай думать. Как нам найти невидимых, просачивающихся сквозь стены котят в Академии, полной людей, артефактов и защитных чар? С чего начнём?

Багира, которая всё это время напряжённо кружила по чердаку, вдруг перестала метаться. Она вернулась ко мне — бесшумно, как тень, — и потёрлась всем телом о мои ноги, оставляя на мантии серебристые шерстинки. Я опустилась на корточки и провела ладонью по её спине, чувствуя, как под шерстью всё ещё дрожат мелкие мышцы. Кошка выглядела несчастной, раздавленной горем: уши прижаты к голове, пушистый хвост нервно поджат, а в изумрудных, светящихся глазах плещется такое вселенское, всепоглощающее горе, что у меня перехватило дыхание. Но она больше не дрожала. Казалось, наше присутствие — моё и, как ни странно, Лайама, которого она раньше дичилась, — действовало на неё успокаивающе. Словно она поняла, что мы теперь — одна стая, и вожак стаи ищет решение.

— Мы найдём их, — прошептала я ей, зарывшись лицом в тёплую шерсть на её загривке. Мой голос вибрировал, но я вложила в него всю убеждённость, на какую была способна. — Обещаю тебе. Мы найдём всех. Всех до единого. Трёх твоих малюток.

— Четверых, — поправил Лайам.

Я подняла на него глаза. Его голос прозвучал как-то странно. Не просто как поправка, а с какой-то новой, напряжённой, звенящей ноткой, от которой по моей спине пробежал холодок. Он стоял, наклонившись над гнездом, и светильник в его руке освещал старые тряпки.

— Что? — переспросила я, хотя услышала каждое слово.

— Четверых, — повторил он, выпрямляясь и глядя на меня в упор. — Посмотри на гнездо, Эйра. Посмотри внимательно. Там четыре углубления. Четыре лежанки, продавленные в тряпках. Не три.

Я резко обернулась к гнезду, чувствуя, как сердце пропускает удар. Я смотрела, не веря своим глазам, но он был прав. В свете магической сферы это было отчётливо видно. Четыре ямки, четыре крошечных отпечатка в старых шарфах и фланели, идеально повторяющих форму маленьких тел. Когда мы были здесь в последний раз, когда мы тайком пробирались на чердак проведать Багиру, котят было трое. Три слепых, тёплых, попискивающих комочка. Но это было несколько дней назад. А роды, как нам тогда казалось, закончились. Значит, они не закончились. Багира родила ещё одного. Четвёртого, самого маленького, самого слабого, о котором мы даже не знали. И теперь по Академии, полной охранных заклинаний и боевых магов, бегали не три, а четыре призрачных котёнка. Четыре ходячие причины для нашего отчисления, а то и для чего похуже.

— Проклятье, — прошептала я, закрывая лицо ладонью. Я чувствовала, как к горлу подступает истерический смех вперемешку с рыданием. — Проклятье, проклятье, проклятье…

— Проклятье, — согласился он, но в его голосе не было пораженческого тона. Наоборот, он звучал так, будто принял бой. — Но паниковать всё ещё рано. Мы справимся. Мы всегда справляемся. Четыре — это не сорок. Это просто значит, что нам придётся побегать чуть быстрее.

Я опустила руку и посмотрела на него. Он стоял в этом пыльном, забытом богами и ректоратом чердаке, в ореоле холодного голубого света, с растрёпанными волосами, в мятой чёрной форме, и говорил «мы справимся» так, будто это уже было решено. Будто исход битвы предопределён, и он — победный. Будто не было никаких сомнений в том, что эти двое — безбашенная целительница и замкнутый боевик — смогут обвести вокруг пальца всю Академию. Будто он и я — мы были командой, которая могла справиться с чем угодно, хоть с порождениями Изнанки, хоть с гневом ректора.

И я ему верила. Вопреки всему. Вопреки логике, здравому смыслу, вопреки моему вечному цинизму, въевшемуся под кожу, и собственным страхам, грызущим меня изнутри. Я смотрела в его серые глаза и верила каждому слову. Потому что он ни разу меня не подводил.

— Ладно, — сказала я, выпрямляясь и отряхивая мантию от пыли. Внутри меня разгорался холодный, расчётливый пожар. — Идём. Нам нужен план. Чёткий, быстрый, как военная операция. Нужно разделить Академию на сектора, определить вероятные точки, где котята могут искать тепло и еду. И ещё — нам нужна Мира. Она знает Багиру почти так же хорошо, как я, и у неё есть доступ в женские общежития. И, что самое важное, — я подняла указательный палец вверх, — нам нужно убедиться, что никто, ни одна живая душа, не заметит котят до того, как мы их найдём. Нам нужен отвлекающий манёвр.

— Это будет самая безумная, нелепая и опасная ночь в моей жизни, — заметил Лайам, и уголки его губ дрогнули в той самой, кривоватой, дерзкой улыбке, от которой у меня всегда подкашивались колени и