За пределами любви - Анатолий Тосс

– Правда? – переспросила Элизабет, потом задумалась. – Но зачем ему все это, подумаешь, школьный спектакль, вы говорили, его пьесы играют по всей стране.

– Я сама сначала удивлялась, – призналась мисс Севени. – Точно так же, как и ты. Я даже задала ему в письме аналогичный вопрос, конечно, в более деликатной форме. Так вот, он написал, что всегда старается принимать участие в постановке своих пьес, независимо от того, где их ставят. И ты знаешь, Элизабет, что я поняла, прочитав ответ? – Мисс Севени выдержала паузу, но Элизабет не ответила, только подняла глаза и вопросительно взглянула на учительницу. – Я поняла, что это и есть профессионализм. Он профессионал, перфекционист, все, что он делает, должно бы выполнено безупречно. Согласись, нам невероятно повезло, что мы получили его пьесу.

Она замолчала, и они шли по улице минуты две молча, а потом мисс Севени притянула Элизабет немного к себе, так что ее губы оказались совсем близко от завитков, прикрывающих ухо Элизабет – со стороны они выглядели как подружки, одна постарше, другая помоложе. Они и роста были почти одного, Элизабет даже чуть повыше.

– Так вот, он сказал, что ты блистательна. Он так и сказал: «блистательна». У него нет сомнения, что ты должна играть премьеру, только ты. Так что мы теперь можем сослаться на мнение автора и выставить твой состав на премьеру. – Мисс Севени хихикнула, казалось, она искренне рада и за Элизабет, и за спектакль.

Уже когда они все зашли в кафе – уютное, освещенное множеством ярких ламп, с длинным стеклянным прилавком, с которого притягивали взгляд своей густой, вязкой, соблазнительной массой разнообразные замороженные лакомства, – когда вся их компания, веселая, галдящая, счастливая, расселась за столики, Элизабет наконец смогла разглядеть знаменитого мистера Винникера.

Ему было лет сорок пять, а то и все пятьдесят, он был высок, широкоплеч, но сутуловат, темные волосы, видимо, когда-то густые, а теперь поредевшие, так что бледными пятнами просвечивала кожа, были загрязнены неровно вплетенной сединой. Он старался выглядеть подтянутым и спортивным, как стараются немолодые мужчины, которые были подтянуты и спортивны в молодости, но Элизабет легко разглядела небольшой животик, нависающий над брючным ремнем. На гладко выбритом, ухоженном лице почти не было морщин, только мелкие лучики разбегались от глаз к вискам, когда он улыбался. И в то же время, несмотря на то что он был весел, улыбчив, полон энергии, можно было заметить, что энергия его усталая, напускная, ему требовалось усилие, чтобы выдавливать ее из себя.

Он без сомнения был центром внимания здесь, в этом набитом школьниками кафе: ребята крутились вокруг него, девочки невольно кокетничали, он шутил, отвечал на вопросы, сам расспрашивал. Элизабет сидела в стороне сначала одна – мисс Севени поспешила на помощь своему популярному другу, но потом рядом оказался Рой, воспользовался случаем, сел, начал говорить, попытался взять за руку. Она вырвала руку, даже отвернулась, демонстративно не слушала – вот еще, баловать всяких недоростков.

Пару раз Элизабет ловила на себе взгляд мистера Винникера, но как бы случайный, беглый, словно он старался не привлекать ее внимание и в то же время напомнить о себе. Элизабет не удивилась – если взрослый мужчина кем-то и мог заинтересоваться в этом подростковом парнике, то только ею. Почему-то она вдруг вспомнила о Влэде: наверняка он сейчас дома, сидит на кухне и ждет ее – тихий, верный, ничего не требующий, никогда не жалующийся, такой знакомый, домашний.

И в то же время он был сейчас бесконечно далек от ее успеха, от ее блеска. Для него ведь важно только одно – чтобы ничего не менялось, чтобы все текло спокойно, медленно, тихо, и главное, чтобы она оставалась у него по ночам. Поэтому она и не сказала ему о генеральной репетиции, не хотела, чтобы он приходил. Да и о премьере не знала, скажет ли… Элизабет пожала плечами. Смешно и обидно, что самый близкий человек никогда не сможет ее понять. Как все же ей не повезло!

До премьеры оставалось четыре дня, и они проходили в хлопотах, но в приятных хлопотах, наполненных возбужденным ожиданием. Вся труппа теперь каждый день после занятий собиралась в театре – все взбудораженные, заведенные – кричали, смеялись, пытались доработать всякие мелочи. Рой все так же норовил примоститься где-нибудь рядом с Элизабет, то брал ее за руку, то пытался положить ладонь ей на колено, но теперь она ему ничего не позволяла – ей было не до него, она и думать о нем не могла, предстоящая премьера полностью поглотила ее.

За два дня до премьеры Элизабет столкнулась в коридоре с мистером Винникером. Она спешила в театр, почти бежала, повернула за угол, здесь коридор делал резкий поворот, и с разбегу влетела в большое, упругое, неуступчивое тело. Она даже не сразу поняла, на кого натолкнулась, понятно было, что следует извиниться, что в неловком столкновении только ее вина, и она подняла голову и увидела перед собой, вернее, над собой, веселые, озорные (или старающиеся быть таковыми) глаза мистера Винникера.

– Ой, простите, – поспешила извиниться Элизабет. – Я не сделала вам больно?

– Ну что ты, Лизи, – ответил он, и от того, как он смотрел, вдумчиво, внимательно, словно пытался разглядеть что-то в ее лице, от того, что назвал ее Лизи, как только мама называла, да еще Влэд, – от всего этого Элизабет почему-то вздрогнула и замерла. Сразу вспомнилась мама, давно не вспоминалась, а тут будто легким сквозняком промелькнуло ее лицо, голос, даже запах. Почему именно сейчас?

– А мне кажется, что мы с тобой знакомы, – произнес мистер Винникер.

– Мы с вами? – удивилась Элизабет. Она уже не спешила в театр, в принципе, ей сейчас там и делать было особенно нечего.

Откуда она могла знать этого мистера Винникера? Но ведь и вправду его лицо с самого первого раза показалось ей знакомым…

– Ну да, ты не помнишь меня, Лизи, – не дождавшись ответа, он продолжил: – Но мы давно знакомы с тобой очень давно, лет восемь.

Элизабет молчала, тоже вглядываясь в него, пыталась вспомнить, но у нее не получалось.

– Восемь лет назад мне было семь лет, – подумала она вслух.

– Ну да, я отлично тебя помню, ты была чудесной девочкой. Но даже тогда сложно было предположить, что ты станешь такой… – Он замолчал, подбирая слова, но так и не подобрал, только развел руками. – Ты стала очень похожа на свою маму, просто копия. Только юная копия, я бы даже сказал, превосходящая оригинал. Ты же знаешь, я любил твою маму, до сих пор не могу ее забыть, жаль, что у нас тогда не сложилось. Ну как, ты вспомнила меня? Я Рассел, дядя Рассел, друг твоей мамы.

И тут память прорвало, как плотину, – потоком, водопадом сметая беспомощную, податливую преграду.

Она все вспомнила, все сразу: его лицо, фигуру, его голос, интонации. Она разом вспомнила свое детство – далекое, счастливое, которое так долго и так настойчиво пыталась забыть. Чтобы не будоражило, чтобы не мешало ее сегодняшней, не имеющей никакого отношения к счастью жизни.

– Ой! – вскричала Элизабет, сама не успевая удивиться простосердечности и искренности своего восклицания. – Дядя Рассел, это вы, в самом деле вы! – Она даже запрыгала от восторга, как ребенок, будто ей снова семь лет и у нее день рождения.