Светлячок надежды - Кристин Ханна

Через несколько минут они уже были в машине и ехали на север по шоссе I-5.

Куда это они едут? Она ведь должна ехать к себе домой.

– Не туда.

– А разве ты за рулем? – усмехнулся Джонни. Он не повернул головы, но Талли почувствовала его улыбку. – Ты сейчас мой пассажир. Конечно, у тебя была травма головы, но я не сомневаюсь, что ты помнишь: водитель управляет машиной, а пассажир наслаждается видом из окна.

– Куда мы едем?

– В Снохомиш.

Талли впервые задумалась о своей коме, которая длилась почти год. Почему никто не говорил, где она была все это время? Что они скрывают? И почему этот вопрос раньше не приходил ей в голову?

– За мной ухаживали Бад и Марджи?

– Нет.

– Ты?

– Нет.

Талли нахмурилась:

– Я была в лечебнице?

Джонни включил сигнал поворота и свернул с шоссе.

– Ты была в своем доме в Снохомише. С матерью.

– С моей матерью?

Взгляд Джонни смягчился.

– Одним чудом дело не ограничилось.

Талли не знала, что сказать. Ее удивление было бы не меньшим от известия, что все эти месяцы тьмы за ней ухаживал Джонни Депп.

И все же ей не давали покоя воспоминания. Они приблизились, а затем упорхнули снова. Ускользающие слова, мерцание света. Запах лаванды и духи с цветочным ароматом… Не геройствуй, Билли…

Слова Кейт: «Слушай. Это твоя мать».

Джонни подъехал к дому на улице Светлячков, остановил машину и повернулся к Талли.

– Я не знаю, как попросить у тебя прощения.

Нежность, которую она испытывала к этому мужчине, была такой острой, что больше походила на боль. Как объяснить ему то, чтÓ она поняла, пока пребывала во тьме – и на свету?

– Я видела ее, – тихо сказала Талли.

– Ее? – нахмурился он.

– Кейти.

– О!

– Можешь считать это безумием или действием наркотиков, мне все равно. Но я видела ее, она держала меня за руку. И просила передать тебе: «Ты все сделал как надо. И тебе не за что просить прощения у детей».

Джонни наморщил лоб.

– Она думала, что ты упрекаешь себя за то, что проявил слабость. Считаешь, что должен был позволить ей поделиться своим страхом. Она говорила: «Скажи ему, что он дал мне все, что мне было нужно, сказал все, что я хотела услышать».

Талли взяла его за руку, и все вернулось – все эти годы, проведенные вместе, все надежды и мечты, слезы и смех.

– Я прощу тебя за то, что ты разбил мне сердце, если ты тоже простишь меня. За все.

Он кивнул, и его глаза заблестели от слез.

– Я скучал по тебе, Тал.

– Да, Джонни. Я тоже по тебе скучала.

Мара с головой погрузилась в подготовку к возвращению Талли, но, разговаривая с бабушкой и дедушкой, подшучивая над братьями, она чувствовала себя так, словно ходит по тонкому льду. Тревога тяжелым камнем лежала у нее на душе. Она очень хотела получить прощение Талли, но считала, что не заслуживает его. Дороти тоже чувствовала себя не в своей тарелке. За последние дни мать Талли как будто еще больше похудела, стала ниже ростом. Мара знала, что она упаковала в сумку свои вещи. Когда все принялись украшать дом, Дороти сказала, что ей нужно кое-что купить в питомнике. Она ушла несколько часов назад и до сих пор не вернулась.

При появлении Талли все закричали и захлопали в ладоши, приветствуя возвращение домой. Марджи и Бад осторожно обняли ее, мальчишки разразились громкими воплями.

– Я знал, что ты поправишься, – сказал Лукас Талли. – Я молился за тебя каждый вечер.

– И я каждый вечер молился, – вступил в разговор Уильям, не желая отставать от брата.

Талли выглядела усталой; голова у нее клонилась набок, а большой серебристый шлем делал ее похожей на ребенка.

– Я знаю… два мальчика… у которых скоро день рождения. Я пропустила год. Теперь с меня два подарка. – Талли напрягла все силы, чтобы произнести эту фразу. Щеки у нее раскраснелись, дыхание стало прерывистым.

– Наверное, два «порше», – сказал Джонни.

Марджи рассмеялась и отправила мальчиков на кухню за тортом.

За столом Мара пряталась за фальшивой улыбкой и односложными ответами. К счастью для нее, Талли быстро устала и в восемь уже отправилась спать.

– Отвезешь меня? – спросила Талли и взяла Мару за руку.

– Конечно. – Мара стиснула ручки кресла-каталки и повезла крестную по длинному коридору в спальню в глубине дома. Здесь она ловко вкатила коляску в дверь. Специальная кровать, букеты цветов, куча фотографий на столах. И стойка для внутривенных вливаний рядом с кроватью.

– Значит, я была здесь, – сказала Талли. – Целый год…

– Да.

– Гардении. Я помню…

Мара помогла ей перебраться в ванную, где Талли почистила зубы и переоделась в белую ночную рубашку, которая висела на крючке на двери. Потом снова села в кресло, и Мара отвезла ее к кровати и помогла встать.

Талли посмотрела не нее. И в этом взгляде Мара увидела все: я только могу любить тебя… ссора… ты моя лучшая подруга… и ложь.

– Я скучала по тебе, – сказала Талли.

Мара расплакалась. Она плакала об ушедшей матери, о том, как потом вновь обрела ее в дневнике, и о том, как предала Талли, как обижала людей, которые ее любили.

– Прости меня!

Талли медленно подняла руки и обхватила щеки Мары своими сухими, похожими на пергамент ладонями.

– Твой голос вернул меня к жизни.

– Та статья в «Стар»…

– Что было, то быльем поросло. Помоги мне лечь. Я устала.

Мара вытерла глаза, откинула одеяло и помогла Талли забраться в постель. Потом устроилась рядом, как в добрые старые времена.

Талли долго молчала.

– Знаешь, это все правда – насчет того, что ты идешь на свет, а перед глазами проходит вся жизнь. Когда я была в коме, то покидала свое тело. Я видела твоего папу, который сидел в больничной палате рядом со мной. Как будто я парила под потолком и смотрела, что происходит с женщиной, которая похожа на меня, но которая не была мной. Я не могла этого вынести и отвернулась… А там был свет, и я пошла на него, а потом вдруг оказалась на велосипеде, мчалась в темноте с Саммер-Хиллз. А рядом твоя мама.

Мара вскрикнула и закрыла ладонью рот.

– Она с нами, Мара. Она всегда будет охранять тебя, любить тебя.

– Мне хотелось бы в это верить.

– Это вопрос выбора. – Талли улыбнулась. – Кстати, она рада, что ты избавилась от розовых волос. Я должна была тебе это сказать. Да, и еще кое-что. – Талли нахмурилась, вспоминая. – Ага, да. Она сказала: «Все на свете имеет конец, и наша повесть тоже». Ты понимаешь, о чем речь?