Светлячок надежды - Кристин Ханна

– Это Толкиен, – сказала Мара. Возможно, ты останешься одна со своей печалью, не желая делить ее со мной или с папой, и, если такое случится, вспомни, что на твоей прикроватной тумбочке лежит эта книга.

– Это ведь «Властелин колец»? Детская книжка? Странно.

Мара улыбнулась. Ей это не казалось странным.

– Меня зовут Дороти, и я наркоман.

– Привет, Дороти.

Она стояла среди людей неопрятного вида, которые пришли на собрание общества «Анонимные наркоманы». Собрание, как обычно, проводилось в старой церкви Снохомиша, на Франт-стрит.

В холодном, плохо освещенном помещении, где пахло дешевым кофе и пончиками, она рассказывала о реабилитации, о том, какой это долгий путь и сколько он требует сил. Сегодня ей самой, как никогда, нужны были силы.

Когда собрание закончилось, Дороти вышла из маленькой деревянной церкви и села на велосипед. Впервые за много месяцев она не стала задерживаться, чтобы с кем-то поговорить. Слишком нервничала, чтобы притворяться.

Вечер был темно-синим, с качающимися ветвями деревьев и яркими точками звезд. Дороти проехала по главной улице, показала поворот и свернула к окраине.

Около дома она остановилась, слезла, аккуратно прислонила велосипед к боковой стене, подошла к двери и повернула ручку. Внутри было тихо. Пахло едой – наверное, спагетти – и свежим базиликом. Свет горел, но не везде.

Дороти поправила сумку на плече и закрыла за собой дверь. В нос ударил резкий, терпкий аромат лаванды. Она беззвучно шла через весь дом, натыкаясь взглядом на свидетельства праздника, который она пропустила, – плакат «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ», стопку ярких салфеток на столе, чистые бокалы, сохнущие у раковины.

Какая же она трусиха!

На кухне она налила себе стакан воды из крана, облокотилась на стол и начала жадно глотать воду, словно умирала от жажды. Перед ней был темный коридор. В одном конце дверь ее спальни, в другом – спальни Талли.

Трусиха, снова подумала Дороти. Вместо того чтобы пойти по коридору и сделать то, что необходимо, она принялась бродить по комнатам, постепенно приближаясь к задней двери, затем вышла на веранду.

И почувствовала запах сигарет.

– Вы меня ждали? – спросила она.

– Конечно. – Марджи сделала шаг ей навстречу. – Я знаю, как вам тяжело. Но вы и так слишком долго прятались.

Дороти почувствовала, что у нее подгибаются колени. Никогда в жизни у нее не было подруги – женщины, которая всегда будет рядом, когда она тебе нужна. Теперь все изменилось. Она оперлась на деревянное кресло.

На веранде стояли три стула. Дороти несколько месяцев реставрировала эти кресла-качалки, найденные на благотворительной ярмарке. Когда она ошкурила и покрасила их в яркие цвета, то написала на спинках имена: Дороти. Талли. Кейт.

В тот момент ей это казалось романтичным. Зажав в руке кисть и нанося на дерево яркие краски, она представляла, что скажет Талли, когда очнется. Теперь Дороти понимала, что была слишком самонадеянна. Почему она решила, что Талли захочет утром посидеть с матерью на веранде и выпить чашку чая или что ее не расстроит вид пустого кресла, ждущего женщину, которая никогда не вернется?

– Помните, что я говорила вам о материнстве? – Марджи выдохнула облачко дыма, глядя в темноту.

Дороти опустилась в кресло со своим именем. Марджи сидела в кресле с именем Талли.

– Вы много чего мне говорили. – Дороти вздохнула и откинулась назад.

– Мать знает, что такое страх. Ты всегда боишься. Всегда. И всего – от дверцы буфета, о которую могут удариться дети, до похитителей детей и плохой погоды. Можете мне поверить, опасность для ребенка может представлять все что угодно. – Она повернулась. – Парадокс в том, что детям мы нужны сильными.

Дороти молчала.

– Я была сильной ради своей Кейти, – сказала Марджи.

Дороти услышала, как дрогнул голос подруги и, стремительно поднявшись с кресла, бросилась к Марджи и обняла ее. Она почувствовала худобу Марджи, почувствовала, как вздрогнула она от этого прикосновения. Дороти поняла – иногда сочувствие ранит больнее, чем одиночество.

– Летом Джонни хочет развеять ее пепел. Я не знаю, как это сделать, но понимаю, что пора.

Дороти не знала, что на это сказать. Она молча обнимала Марджи.

Наконец Марджи отстранилась; ее глаза блестели от слез.

– Вы мне помогли это пережить, знаете? На тот случай, если я вам не говорила. Когда позволяли сидеть здесь и курить, а сами сажали овощи и пололи сорняки.

– Я ничего не говорила.

– Вы были рядом, Дороти. Как теперь вы рядом с Талли. – Она вытерла глаза, попыталась улыбнуться, потом сказала: – Идите к дочери.

Талли очнулась от глубокого сна и села. Слишком быстро – незнакомая комната закружилась вокруг нее.

– Талли, с тобой все в порядке?

Она медленно моргнула и вспомнила, где находится. В своей старой спальне, в доме на улице Светлячков. Талли включила стоявший на тумбочке ночник.

На стуле у стены сидела ее мать. Она неуверенно встала, нервно сцепила руки. На ней была свободная одежда, белые носки и сандалии. И жалкие остатки бус из макаронин, которые Талли сделала когда-то для нее в летнем лагере. Все эти годы мать хранила их.

– Я беспокоилась, – сказала мать. – Твоя первая ночь дома, и все такое. Надеюсь, ты не возражаешь, что я тут сижу.

– Привет, Облачко, – тихо сказала Талли.

– Я теперь Дороти, – поправила ее мать. Потом с неуверенной улыбкой подошла к кровати. – Я взяла себе имя Облачко в коммуне, в начале семидесятых. Тогда мы все были под кайфом. В те времена многие глупости казались удачными идеями. – Она посмотрела на Талли.

– Мне сказали, ты за мной ухаживала.

– Ерунда.

– Год ухаживать за женщиной в коме? Это не ерунда.

Мать сунула руку в карман и достала какой-то предмет. Кругляшок золотистого цвета размером чуть больше монетки в двадцать пять центов. На кругляшке был выбит треугольник; слева от него черными буквами слово «трезвость», а справа «годовщина». Внутри треугольника римская цифра Х.

– Помнишь ту ночь шесть лет назад, когда ты приходила ко мне в больницу?

Талли помнила все свои редкие встречи с матерью.

– Да.

– Это стало для меня последней каплей. Женщина в конце концов устает от побоев и унижений. Даже такая, как я. Вскоре после этого я пошла в реабилитационный центр. Кстати, заплатила за него ты – так что, спасибо.

– И с тех пор ты завязала?

– Да.

Талли боялась поверить той неожиданной надежде, которую вызвало к жизни признание матери. И одновременно боялась не поверить.