Вечный любовник - Виктория Холт

– Ну, моя дорогая, – сказал он, – рад видеть тебя в добром здравии. – Он легонько поцеловал ее, и в ней снова стал закипать гнев, потому что это был простой дружеский поцелуй, а других женщин Генрих целовал более горячо.

– Сир, – промолвила она, – я пришла по весьма неприятному делу.

– Не могу в это поверить, – отозвался он. – Мне так приятно тебя видеть, и я уверен, что твое дело может быть только приятным.

– Я долго думала, сир, как мне поступить, и, полагаю, приняла правильное решение. Когда у меня в руках оказались эти бумаги, я пришла к выводу, что должна показать их вам.

– Документы? – воскликнул, нахмурясь, король.

– Вот эти.

Генрих узнал почерк Генриетты. Во время чтения его лицо все более мрачнело, и, когда Жюльетта низко поклонилась и вышла, он едва заметил ее исчезновение.

Сюлли пришел в восторг. Наконец-то появилась надежда, что король оставит Генриетту, потому что, прочитав ее письма к Жуанвилю, удостоверился, что она ему изменяла.

– Сир, – нашептывал Сюлли, – настало время избавиться от этой досаждающей вам женщины. Ведь пока она ваша любовница, мира между вами и вашей женой не будет. Ее величество подарила вам дофина; и я уверен, что, как только вы оставите эту любовницу, королева будет счастливой и всем довольной женой.

Но Генриху было трудно расстаться с Генриеттой. Он говорил себе, что его чувства к ней совершенно не похожи на те, что он питал к Габриэле, которую любил глубоко и страстно; он даже не был уверен, что на самом деле любит ее; но желал так, как никогда не желал ни одной женщины. В ней была какая-то непостижимая чувственность, которую он не хотел терять. Она вызывала нечто большее, нежели простое физическое влечение; в ней было какое-то скрытое сладострастие, которое ему не удавалось всецело постичь. Короля охватил гнев.

– Отправляйся к маркизе, – велел он Сюлли. – Скажи ей, что я все узнал. Скажи, что я намереваюсь удалить ее от двора и забрать у нее все мои подарки.

Министр намекнул, что выполнит поручение его величества с огромным удовольствием.

– А что касается Жуанвиля, – добавил Генрих, – он поплатится кровью.

– Сир, его безнравственную связь с маркизой нельзя считать преступлением против государства.

– Я ему за это отомщу!

Сюлли едва сдерживал свое нетерпение немедленно сообщить Генриетте, что ее роман с королем подошел к концу, и все же сначала послал тайком гонца к Жуанвилю, чтобы предупредить его о случившемся. Министр был исполнен решимости спасти короля от поспешного возмездия из-за ревности, о чем, когда кровь будет пролита, тот непременно пожалеет.

Генриетта приняла старого врага с максимальной холодностью, выслушала, что он сказал, и рассмеялась ему в лицо:

– Месье Сюлли, писем, которые я, по вашим словам, отправляла Жуанвилю, не существует, потому что я никогда их не писала. И если они у вас есть – то это подделка.

– Мадам, не думаю, что король поверит такому рассказу.

– Если король предпочитает быть слепым к правде – что ж, так тому и быть. Я тут ничего поделать не могу.

Она дала понять, что хотела бы остаться одна, и Сюлли, слегка встревоженный, удалился.

Генрих ликовал. Жуанвиль тоже признался, что эти письма были подделкой, сказал, что написал их по наущению Жюльетты д'Эстре, желая ей угодить.

– Никаких писем маркиза де Верней мне никогда не писала, – поклялся он.

Генрих удалил Жуанвиля и Жюльетту от двора и отправился извиняться к любовнице, которая приняла его без особой теплоты, будто его приход для нее ничего не значил.

– Вижу, – процедила она, – мое положение становится все более нетерпимым. Из-за того, что я – твоя любовница, мне приходится постоянно терпеть всякого рода оскорбления. Похоже, мне не остается ничего другого, как только уйти в монастырь.

Генрих от ее слов ужаснулся, хотя и не вполне ей поверил. Однако Генриетта была твердо настроена добиться у него извинения, и он попросил у нее прощения.

Генриетта торжествовала. Генрих любил ее страстно, как никогда. Он поверил истории о поддельных письмах, потому что ему этого хотелось. А Жуанвилю хватило ума сообразить, что Генриха гораздо меньше разозлит дерзкая шутка с поддельными письмами, чем успех у его любовницы.

Какая власть была в ее руках! Генриетта не теряла надежды в один прекрасный день выжить Марию с ее места и добиться, чтобы дофином признали ее сына.

Фарс с двумя беременностями повторился. Тело королевы стало раздаваться вширь, и разнеслась радостная весть, что она опять беременна. Генриетта, словно не желая от нее отставать, вскоре оказалась в таком же положении. Жена короля и его любовница стали одновременно готовиться родить ему еще по ребенку.

В конце года Мария родила принцессу, которую окрестили Елизаветой.

В начале следующего года и у Генриетты тоже родилась девочка, маленькая Габриэла-Анжелика.

Париж был в восторге, город начал обожать своего короля, выгоды правления которого становились все более очевидными. Еще никогда так не процветала торговля, никогда бедняки не жили так хорошо. Везде, где появлялся король, слышались крики: «Виват Генрих IV!»

То, что сразу две женщины родили ему детей, только прибавляло ему симпатий. Парижане веселились по этому поводу, а когда король проезжал по городу, выкрикивали ему вслед шутки. Генрих относился к этому добродушно и только сам посмеивался.

О нем говорили: «Это не только король, но еще и мужчина!»

Семейство Генриха росло, и ему пришло в голову собрать всех своих чад под одной крышей. Так будет легче с ними общаться, потому что у короля много дел и ему не удается проводить с детьми много времени.

Он очень любил детей, и они его тоже. Дети встречали его криками восторга, бросались ему на шею, теребили бороду и жесткие волосы, висли у него на плечах и соревновались друг с другом за его внимание.

После женщин Генрих больше всего любил детей, и ничего удивительного, что ему захотелось собрать их всех вместе.

Мария от такого желания короля пришла в ярость, закатила истерику.

– Неужели дофин и его сестра должны делить детскую с этими ублюдками? – кричала она.

– Они будут делить детскую со своими сестрами и братьями, – парировал Генрих.

– Я оскорблена, оскорблена! – причитала Мария.

Но и ей, и Генриетте пришлось смириться и понять, что Генрих не отменяет своих решений.

Дети стали жить вместе под одной крышей, и Генрих провел с ними много счастливых часов. Именно в детской он чувствовал себя лучше всего, потому что жена донимала его возмущенными тирадами в адрес любовницы, а Генриетта язвила по поводу женщины, которую величала не иначе как толстой банкиршей.