Женщины его жизни - Звева Казати Модиньяни

Молодежь отстаивала свое право жить и думать по-новому.

– Мы это обсудим на днях, – примирительно сказал Филип. – О'кей?

– Пусть будет, как ты хочешь, – сдался Бруно. Пропасть между поколениями была глубже, чем он мог себе представить.

– Выпьем за твое будущее, – воскликнул Филип, поднимая рюмку, – за будущее империи Брайанов!

Репортер, сидевший за соседним столиком, навострил уши: «Семейство Брайан в полном составе, – думал он. – Не хватает только сенатора Джорджа. Говорят, между братьями пробежала кошка, они видятся только на заседаниях совета директоров».

– За будущего президента «Брайан корпорейшн», – провозгласил Филип.

Бруно поставил бокал на стол, на его лице читалась непреклонная решимость неповиновения.

– У корпорации уже есть президент, – решительно возразил он, – и, насколько мне известно, он пребывает в добром здравии.

– Ну, разумеется, – улыбнулся Филип, – тебе придется пройти производственную практику. Но через несколько лет ты возглавишь нашу экономическую империю.

– Мне жаль тебя разочаровывать, отец. – Ему очень хотелось избежать неприятного спора, тихо и мирно уехать к дяде Джорджу, где его ждали Юсеф и его крестный отец Кало.

– Нет, сынок, – упорствовал Филип, – ты наследник Брайанов, и все, что у нас есть, принадлежит тебе.

Мэри-Джейн подумала о Кало, взглянула на Бруно и мысленно сделала свои выводы, продолжая, однако, добросовестно играть роль стороннего наблюдателя.

– Мне еще предстоит завоевать то, что мне принадлежит. – Тон Бруно был жестким и непримиримым.

– Мне нравится твоя самостоятельность, сынок, – одобрительно улыбнулся Филип. – У тебя есть характер, и это делает тебе честь. Но пока, – добавил он с грубоватой нежностью, – тебе надо хорошенько отдохнуть. А когда вернешься, займешь место в кабинете рядом с моим. Думаю, я смогу многое тебе передать. – Впервые он не сказал «многому научить».

Несколько мгновений Бруно колебался.

– Я никогда не стану вице-президентом или президентом и не займу никакого другого поста в твоей компании. – Это было продуманное и окончательное решение.

– Я правильно тебя понял? – Филип побледнел, потом вновь угрожающе побагровел, поводя глазами из стороны в сторону в поисках подтверждения только что услышанному.

Репортер, старый газетный волк, горько сожалел, что в эту минуту рядом с ним нет фотографа. Он мог бы, конечно, сбегать позвонить в редакцию, но ситуация готова была разрешиться с минуты на минуту, и тогда он потерял бы драгоценную информацию, сенсацию, о которой всем газетам, кроме тех, что издавались на деньги Брайанов, предстояло раструбить по всему свету.

– Ты все прекрасно понял, папа, – еще раз подтвердил Бруно. – Мне не по душе должность хозяйского сына.

До Филипа впервые дошло, что из системы трансмиссии, связывающей одно поколение с другим, должно быть, выпала какая-то шестерня.

– Это, конечно, Джордж, проклятый кретин, забивает тебе голову всяким вздором! – Его лицо побледнело, голос звенел от ярости.

– Дядя Джордж здесь ни при чем. – Бруно говорил правду, сенатор никогда не пытался в ту или иную сторону повлиять на решения племянника.

– Ты хотел бы стать виноделом? – презрительно осведомился Филип, имея в виду виноградники Нейпа-Вэлли.

– Эта работа меня не интересует, – решительно ответил Бруно.

– Значит, ты хочешь последовать его примеру и заняться политикой, – злобно прошипел Филип. – Только учти, времена Кеннеди прошли. И слава богу.

Бруно вспомнил один из лозунгов предвыборной кампании: «Мы добьемся мира, который нужен нам», но решил не вступать в спор с отцом, имевшим свое твердое и не во всем ошибочное мнение о «новых левых» и витийствующих меньшинствах.

– Мне ничего не нужно от тебя, папа. – Нелегко было отстаивать свои убеждения.

Филип вспомнил знаменитую фразу Тома Хейдена, председателя ассоциации «Студенты за демократическое общество»: «Борьба идет уже не между хозяином и работником, а между капиталистом и его сыном, не желающим унаследовать отцовское дело». Он процитировал ее Бруно.

– В этом смысл твоего отказа? – допытывался Филипп.

– Трудно прийти к пониманию, – не смутился Бруно, – если говорить на разных языках, рассуждать на основе противоположных принципов и не иметь уважения к чужому мнению.

– Я тебе предлагаю империю на серебряном блюде, – Филип рассуждал с нетерпимостью фаворита, которому навязывает инициативу какой-то аутсайдер, – а ты морочишь мне голову своими утопиями. Чего ты в конце концов добиваешься?

– Ничего, – холодно ответил Бруно. – Совершенно ничего.

Филип вытер лоб салфеткой. Опять он чувствовал себя преданным своим единственным сыном.

– «Ничего» – дурацкое слово! – вскричал он в сердцах. – Человек не может ничего не желать от жизни.

– Я ничего не хочу от тебя, папа, а это другое дело. – Бруно говорил спокойно, чтобы дать отцу понять, что не возмущение и не ненависть движут им. – Я кое-чего жду от жизни, но хочу добиться этого сам.

– Это законное желание, – осмелилась подать голос Мэри-Джейн.

Филип смерил ее презрительным взглядом. Он вдруг как будто еще больше постарел.

– Как ты можешь утверждать подобный вздор, когда в жизни еще пальцем о палец не ударил, если не считать учебы?

– Это не совсем так, – поправил его Бруно. – Наследство баронов Монреале приносит хороший доход, особенно благодаря заслугам Кало, хотя я тоже принимаю участие в управлении имением.

Опять и опять в самые трудные минуты жизни Филипа настигал все тот же кошмар: этот проклятый остров, это имя, ставшее для него источником терзаний, весь этот никчемный, вырождающийся мир, который ему хотелось уничтожить, растоптать, стереть с лица земли.

– Сицилия! Монреале! – сплюнул он с презрением. – Призраки, сказки для детишек. Мой единственный сын одержим бесплодной иллюзией. Да чего стоит состояние Монреале в сравнении с богатством Брайанов?

– Я верю в эту иллюзию, – со спокойной улыбкой возразил Бруно.

– Ты можешь себе это позволить, – саркастически фыркнул Филип. – Ты же не воевал, ты жил на всем готовеньком. Как сыр в масле катался.

– Вот и пора мне выбираться из золотой клетки.

Он мог бы рассказать, что ему пришлось пережить, когда умерла его мать, раскрыть тайну гибели деда, убитого у него на глазах, но сумел сдержаться, сохранив молчание и невозмутимость.

– Подумай хорошенько, – угрожающе заговорил Филип. – Наше состояние – плод трудов пяти поколений. И вот теперь ты отказываешься взять ответственность на себя. Это недостойное поведение.

– Мне очень жаль, папа, – ответил Бруно, поднимаясь из-за стола. – Уже довольно поздно, и, мне кажется, нет смысла продолжать спор, который ни к чему не приведет. Ты хочешь, чтобы я стартовал с пьедестала, построенного пятью поколениями Брайанов, я же хочу начать с нуля. Я уважаю твое мнение, хотя и не разделяю его, но надеюсь, что в один прекрасный день ты сумеешь меня понять.