Половина пути - Юля Тихая

За ужином размышления о гостеприимстве почти довели Ольшу до дрожащей паники, а Брент безмятежно жевал салат и так же расслабленно спросил:

— Ты любишь лошадок?

Она глупо моргнула и скрипнула вилкой по тарелке.

— Лошадок?..

— В Ложкарёве есть конезавод, это в часе отсюда на дилижансе. Можем съездить завтра, хочешь?

Ложкарёво. Ну да, мир ведь не заканчивался на межевом столбе Садового. Было что-то ещё вокруг…

Брент неплохо держался на своём тяжеловесе, хотя в босоногом детстве, по его собственному признанию, седлал лишь шитаки. Ольша и вовсе до этого дня объезжала только самого Брента, поэтому даже смирных местных меринов сперва побаивалась. Зато потом смеялась, как припадочная, и грозилась податься в вольтижёры.

В конце концов, кое-что у неё уже неплохо получалось!

Глава 13

То, что сперва казалось совершенно невозможной, невероятной сказкой, неожиданно ворвавшейся в жизнь искоркой волшебства, бесстыдно вторглось в серую рутину ольшиных дней — и осталось.

Ольша старалась не писать Бренту первой, чтобы не навязываться. Но всегда отвечала на его письма, а он писал, и всё никак не начинал писать реже. Ольша каждый раз изводила себя ожиданием, что уж на этой-то неделе наверняка их встреча не состоится. Но Брент отменил только одну, и то предупредил заранее и сам, кажется, расстроился. В дилижансе ольшин желудок то подпрыгивал на кочках, то тревожно сворачивался и бурчал: а что, если он забыл и передумал, а что, если ты едешь зря, он не станет тебя встречать, будешь стоять на станции, как дура, а что, если…

Но когда дилижанс приезжал, Брент каждый раз уже её ждал.

Поскольку смотреть в Садовом действительно было нечего, на следующей после визита к лошадкам неделе они съездили в Озёрное. Для купания погода была совсем неподходящая, зато вокруг были ёлки, непуганые местные синицы, красивые прогулочные аллеи, статуи в открытом парке при Малом дворце и даже целый зелёный лабиринт, правда, слишком маленький, чтобы в нём можно было всерьёз заблудиться. А потом Брент предложил ей гулять по Светлому Граду.

И вот уже которую неделю она каталась в город по выходным. Папа вздыхал, что они совсем перестали видеться: он приезжал в Садовое в субботу в обед, чтобы уехать в воскресенье, а Ольша путешествовала обратным маршрутом, из Садового в столицу. Папа вздыхал, и однажды Ольша отпросилась с работы на понедельник специально, чтобы зайти к нему в гости. А по выходным так и ездила к Бренту, потому что однажды эта сказка закончится, и каждой пропущенной встречи ей будет мучительно жаль.

Брент, к слову, предлагал оплачивать дорогу. Но тянуть деньги из мужчины, с которым ты спишь, Ольша — несмотря на всё свою пропащесть, — всё ещё не хотела; хватало и того, что билет обратно он каждый раз покупал сам, а ещё платил примерно везде и дарил то цветы, то шоколадки. И останавливалась на ночь Ольша, конечно, у него. Брент жил один, в тусклой и довольно запущенной старой квартире, с тяжёлыми распашными дверями и печью в изразцах.

Днём они гуляли, пару раз были в театре и один раз в зоосаде; целую субботу Ольша провела в библиотеке, а потом они весь вечер изобретали систему для прачечной на огненной стихии, но не очень преуспели. Болтали о конструкциях, вспоминали какие-то нелепости из детства, много смеялись, ещё больше — целовались и грелись друг об друга. В брентовой квартире в роли ванны выступал огромный чугунный монстр о шести лапах, и в нём можно было вполне удобно устроиться вдвоём.

И ночью — ночью тоже было хорошо. Вот казалось бы, они каждый раз делают примерно одно и то же, а всё никак не надоест! И это «одно и то же» всё равно получается разное, то пронзительно-нежное, почти до слёз, то страстное на грани с жёсткостью, когда они оба были пьяными и одуревшими друг от друга.

— Спокойной ночи, — шептал Брент в ольшины медленно отрастающие волосы.

Она целовала его в плечо, натягивала одеяло повыше и выдыхала тепло, чтобы уютно устроиться в нём и плавать в ленивой неге. Тогда Брент тянулся потушить лампу над ними, и на комнату падала ночь.

…Утром Ольша проснулась раньше него. В комнату через неплотные шторы уже заглядывало солнце, сбитые простыни спутались с покрывалом, а Брент лежал на боку, умильно подложив под щёку кулак. Лицо у него было невероятно глупое, приоткрытый рот скривился, а нос морщился, как будто никак не мог решить, хочется ли ему чихать. Зато лоб расслабленный, едва заметно трепещут ресницы, и он такой спокойный, такой домашний, такой…

Вот где-то здесь Ольша и поняла, что провалилась как шлюха, и даже просто как взрослая женщина с мозгами провалилась тоже.

Она полюбила его ещё в дороге, когда никто ничего не говорил, когда были только пустота безвременья и человеческое тепло рядом. И чувство это было — для неё одной; крошечный встревоженный огонёк, который нужно прятать руками от ветра. Она говорила себе, что ни на что не рассчитывает и ничего не ждёт, но это было, конечно, враньё. Потому что глупое сердце любило, мечтало о любви и радо было обманываться, а потом едва не разорвалось от боли.

Теперь он приехал, и оказалось вдруг, что любовь никуда не делась. Она ушла глубже, затаилась, пропиталась осознанием собственной безнадёжности, смешалась с отчаянием, — но осталась. Она снова хотела говорить о себе, прижиматься ближе, придумывать свадебное платье с кружевами и смотреть на него спящего, представляя, какими могут получиться их дети.

Ольша могла бы сказать: я люблю тебя. Сейчас ей почему-то казалось, что Брент ответит: я тебя тоже. И тогда всё это станет как-нибудь называться.

Но он ведь не хочет этого, верно? Он хочет перебрасываться смешными записками, а ещё приглашать её сюда на выходные, и чтобы было легко. И тащить его на верёвке… Брент правильно говорил тогда: свою половину пути каждый должен пройти сам. И подождать — это тоже часть пути.

Но однажды может оказаться, что ты так никого и не дождёшься.

Кажется, она думала слишком громко, потому что Брент завозился и всё-таки чихнул. А глаза у него со сна — голубые…

— Четвертак за твои мысли, — неразборчиво пробормотал Брент и широко зевнул.

Ольша фыркнула и по-кошачьи боднула его в плечо.

Четвертак, придумал