Принцип злой любви - Алена Воронина

И вот он-то лежит сейчас перед Викой и сыном. А внутри кусочек жизни семьи Зиновьевых, в него перестали добавлять фотографии, когда мальчишкам стало лет по шестнадцать. Там уже новые пластиковые, какие-то безликие пошли альбомы. А здесь еще фото крепились на картонные уголки к толстой выбеленной бумаге.

— Вот!

Отец развернул к сыну раскрытый на одной из страниц альбом.

— Вам тут лет по девять. Это ребята после конкурса музыкального, тут все: и родители, и учителя, и ученики, ну и родственники пришедшие.

В первом ряду чуть ближе к краю стоял Артем, вихрастый со светящимися глазам, чуть приоткрытым ртом и скрипкой в руках, рядом с ним Егор, стриженный почти под нолик, хмурый, потому что явно фотографироваться не хотел, да и присутствовать на собрании "бренчистов" тоже (ниже его достоинства), а между ними замерла девочка на голову ниже братьев. На голове одуванчик, волосы короткие светлые, торчат в разные стороны, огромные глаза на пол лица. Больше похожая на ангелочка или на анимешку. Она стояла близко к Егору, почти касаясь его руки своей, и, будто тонко деревце, тянулась к мальчишке.

— Ты ей даже портфель носил, помню, нравился ты ей жутко.

— Я? — Егор был искренне удивлен.

— Ты. А вот ее мать. Сейчас и не вспомню, как зовут.

— Вера... — пробормотал Егор.

— Точно, Вера. Они с нашей матерью дружили, все умилялись, как она на тебя смотрела. А Артем злился. Ой, как злился. Вы же тогда даже подрались из-за нее.

— Я... я не помню, — руки Егора подрагивали.

— Знатно ты тогда брату врезал, чуть руку не сломал. Все испугались, что он играть не сможет. А он бросил скрипку тогда и стал на пианино учиться.

Михаил Федорович покачал головой, углубившись в воспоминания.

— А потом они с матерью уехали в другой город. Это вам было уже лет шестнадцать. Эх, Артемка горевал.

— А почему я! Я! Этого не помню?! — Егор провел рукой по волосам.

— Ты, Егорушка, мне ближе по духу. Ты тогда весь в спорте был. Помнишь, как раз на соревнования по всем окружным областям колесил. Приходил домой тарелку щей наворачивал, и спать, а утром уже убегал в школу, а потом на тренировки. Не до девчонок было.

— Да, точно...

— А Темка уже тогда был летящий, у него другое на уме. Да и скрытный он, не в пример тебе. Хотя ты тоже хорош. Это вы потом сблизились.

Скрытность — это проказа братьев Зиновьевых, я это уже усвоила.

— Не хрена, пап, мы не сблизились! — Егор уронил голову на ладони. — Он жил своей жизнью, помощи не просил. Если бы он только сказал.

Михаил Федорович зажмурился. Чуть кольнуло сердце.

— Пап!

— Он плохое сделал? Все эти долги...

— Долги ерунда, он все отдал, оплачивал Насте лечение. Он к ней ездил постоянно, все эти годы после школы. У нее было что-то с сердцем. Я всего не знаю, но скорее всего в какой-то момент ситуация ухудшилась резко. Единственный, кто предложил ей помощь — клиника в Израиле. А там денег надо было немерено. И быстро...

— Сколько? — отец плотно сжал губы.

— Восемнадцать миллионов.

— Те самые, — сердце опять кольнуло.

— Артем, он... украл их у... бандитов считай. Только не успел их передать, Настя... Она умерла. А он...

Егор встал, подошел к окну и, отодвинув занавеску, посмотрел на заснеженный двор, где они играли в детстве, гуляли, и верили, что этот мир к ним может быть вполне лоялен.

— А теперь надо вернуть деньги.

— Как же это сделать?

Михаил Федорович покачнулся.

Егор и Вика бросились к пожилому мужчине, ругая себя, на чем свет стоит.

— Пап, пап, где лекарства?! Я нашел деньги. Их надо просто отдать. Вот я идиот! Все хорошо, пап! Я ведь не потому, мне просто... мне просто больно оттого, что я оказался ни тем, кому бы брат доверял!

— Нет, Егор! Он доверял! — выдохнул Михаил Федорович. — Он... понимаешь, он всегда тебя за старшего считал. Он твоего одобрения больше моего хотел получить. А девочка эта, он ее любил, но понимал, что ее сердцу не прикажешь...

— Тогда почему, почему, черт возьми, он не пришел, не рассказал?

— Он ведь деньги для нее взял?

— Да!

— Ты бы позволил?

— Нет... Да... Черт! Я не знаю!

Вика, сидевшая рядом, вдруг чуть побледнела, хотя может Михаилу Федоровичу и показалось.

Они приехали с утра с одним единственным вопросом. Точнее он был у Вики. Она показала фото, где Настя и Артем стоят возле школы на выпускном.

И только тут Зиновьева старшего озарило, что да, была такая! Артем по ней сох, а она больше по Егору. Детский любовный треугольник на ровном месте. Помнил Михаил Федорович, что девочка тоже была талантлива в музыке, а в город другой мать ее увезла, потому что там по ее болезни доктор какой-то работал. Многие говорили, что она и до восемнадцати не дотянет, но дотянула!

И хоть Михаил Федорович еще до конца не понял, не осмыслил того, что узнал сейчас от сына и его девушки, но на душе у него стало совсем немножечко, но легче. Не был Темка плохим человеком, не был и все тут! Раз на все это пошел ради нее. Много ошибок совершил, глупостей, но разве не стоит человеческая жизнь этого?

— Погодите-ка, Вера-то уехала, но с Алей, пока та была жива, созванивались они. Был ее номер телефона где-то записан. Сейчас, — мужчина опять поспешил в свою спаленку, где только-только привел все в должный вид, копался он долго, пока не нашел блокнот с красными маками, в который Аленька записывала все самое важное.

— Вот, посмотрите, может и сменила, конечно, но вдруг. Вера... Вера... Вот Вера Васильевна Суркова.

— Суркова, — повторила как эхо Вика. — А у Насти другая фамилия. Трефолева.

— А! — озарило Михаила Федорович. — Там, по-моему, по отцу фамилию дали, он у нее военный был, погиб во второй Чеченской.

Егор достал телефон и набрал указанный отцом номер.

— Да, алло!

— Вера Васильевна?

— Нет, секунду. Вера Васильевна, вас просят…

— Егор Зиновьев.

Девушка имя не расслышала:

— Зиновьев.

— Артем? — обрадовалась женщина, услышав голос Егора. — Куда ж ты пропал? Вот так сразу... Так тяжело было…

— Вера Васильевна. Я не Артем.

Женщина удивленно замерла. Повисла тишина. Никто не решался ее нарушить, пока мать Насти не собралась с мыслями и не позвала чуть хрипловато.

— Егор?

— Да...