Повелитель стали - Рейчел Шнайдер

– Хотя боюсь, теперь это уже не такая тайна, какой она была еще сегодня утром, – добавляю я.

На ее лице снова появляется улыбка.

– Тебе нечего стыдиться, Джовинния. Нельзя любить кого-то неправильно.

Прежде чем уйти, я даю себе несколько мгновений, чтобы осмыслить эти слова ободрения, так похожие на те, что сказала мне Бо, и благодарю Грету еще раз. Я уже почти подошла к двери, когда она зовет меня по имени.

– Король не всегда был таким, каким ты знаешь его сегодня, – говорит она, устремив на меня многозначительный взгляд поверх очков. – За каждое новое приобретенное богатство, за каждое усиление власти и магической силы приходится платить. С каждым таким разом твоя душа понемногу разрушается. Ты понимаешь, о чем я?

Она очень смелая, раз затронула вопрос о власти и магической силе, которых у короля так много, и я склоняю голову, как это делают в Кенте, чтобы показать, что согласна, и бросаю на нее короткий понимающий взгляд.

– Да, понимаю.

По потайному коридору я добираюсь до своей комнаты и провожу несколько часов, изучая текст об огненных камнях и сравнивая его с тем, который нахожу в книге об оружии. Там повторяется то, что уже рассказал Экер: оружие, изготовленное из огненного камня, слушается того, кто его создал. Это единственное оружие, способное лишить человека магии, вырезать ее из него, и оно очень редкое, поскольку огненный камень трудно отыскать и сложно обработать.

Ума, та сеявшая разрушения заклинательница света, о которой рассказывал Экер, была низвергнута как раз с помощью огненного камня. Ее предал ее любовник, который растолок этот камень в мелкий порошок и подсыпал его в еду, отчего королева Ума тяжело заболела. Хотя таким образом было доказано, что она не так непобедима, как считалось, в людях все равно засел страх перед любым носителем этого дара. И, почитав о ее беззакониях, я их почти не виню.

У меня начинает рябить в глазах, когда я то и дело переключаюсь с одного текста на другой. Обе эти книги были написаны задолго до того, как король Эдмонд взошел на престол, и даже до предыдущих королей, сведения о которых сохранились в анналах. Нет никакой возможности определить, насколько они достоверны.

Меня не покидает настойчивое желание рисовать, и я то и дело поглядываю на альбом, который подарил Экер. Наконец, взглянув на него, наверное, в сотый раз, я протягиваю к нему руку. Не знаю, сохранил ли Экер способность заглядывать в мои мысли, когда я рисую, но есть только один способ это выяснить. Отогнув обложку альбома, я прикладываю кончик карандаша к чистому листу и закрываю глаза.

Я задавалась вопросом, не была ли моя любовь к рисованию каким-то образом связана с Элэхой, как будто мною двигало одиночество, а вовсе не жажда творчества. Но нет, стремление рисовать вернулось ко мне в полной мере, как только Узы Сопряжения заняли законное место.

Открыв глаза, я с наслаждением провожу карандашом по бумаге. Рисование всегда помогало мне прояснить мысли. Большую часть дней в Элэхе я проводила, с нетерпением ожидая того момента, когда смогу вылезти на крышу своей хижины, где могла позволить себе просто погружаться в грезы. Я рисовала все, учась композиции методом проб и ошибок. Я начинала с простых изображений деревьев, затем лодок, потом стала делать наброски птиц и насекомых. И перешла к рисованию более сложных предметов, таких как человеческие лица, только когда речь зашла о Кее.

Я вздыхаю. Кей.

По правде говоря, я не знаю, любила ли я Кея. То есть я знаю, что любила его – что люблю его, – но я не любила его по-настоящему, как женщина может любить мужчину. Теперь я понимаю, как могла запутаться. Он был моим лучшим другом и самым близким человеком в окруженном океаном поселении, где люди не очень-то хотели со мной общаться. Естественно, что я прильнула к тому, кто утверждал, что любит меня, к первому мужчине, который поцеловал меня, который интересовался, как прошел мой день, который хотел меня.

Но это ничто по сравнению с тем, что я чувствую к Экеру. Я покинула Элэху, покинула Кея с большей легкостью, чем следовало бы. Но я знаю, что, если когда-нибудь настанет момент, когда я буду вынуждена покинуть Экера, это может меня погубить.

Я смотрю на то, что успела нарисовать, и мне это очень не нравится, но на данном этапе этого следовало ожидать. Я пытаюсь по памяти нарисовать лошадь, но очевидно, что это несерьезная попытка, особенно из-за ленты и тиары, ясно выдающих, кого я имела в виду на самом деле – меня саму.

Я слышу смех Экера позади за мгновение до того, как он целует меня в ключицу, в то самое место, которым он одержим и на которое то и дело устремляет взгляд.

– Мне нравится, – замечает он, обняв меня. – Спасибо.

– Похоже, у тебя нынче очень много свободного времени. – Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. – Почему ты такой потный?

Он вскидывает бровь.

– Почему бы тебе не попробовать найти меня?

– Я занимаюсь, – отвечаю я, постучав по стопке книг.

– Ну как хочешь. – И он исчезает.

– Он сведет меня с ума, – говорю я вслух в пустой комнате.

Я закрываю глаза. Я явилась к нему в момент бодрствования только один раз – когда принимала ту ванну. Я тогда думала о нем, но это не может быть единственной причиной, поскольку я чертовски много думаю о нем, думаю все время. Нет, это связано с Узами Сопряжения.

Я сосредоточиваюсь на Узах, на соединяющей нас тяге. Она больше не производит впечатление односторонней, теперь она стала двусторонней.

Полной. Незыблемой. Я следую за ней, как делала это, когда призывала кинжал. По полу подо мной словно проходит рябь, и вот я уже стою во дворе. В его середине стоят Экер и Холлис, а вдоль самой длинной стены расставлены три манекена.

Глядя на меня, Экер улыбается во весь рот. Он явно нисколько не удивлен моим появлением.

– Иди сюда.

Странно идти в одном месте и в то же время сидеть за письменным столом в другом. Я сосредоточиваюсь на том, чтобы взять карандаш и нарисовать веселую рожицу на полях альбома. Затем моргаю – и опять стою во дворе на том же самом месте, по которому шла.

– Как? Каким образом? – спрашиваю я, качая головой.

Он делает то же самое.

– Я знаю не больше твоего, но у