Дворцовые тайны - Кэролли Эриксон

Моя любимая дочурка появилась на свет еще до того, как прошел год со дня нашей с Уолтером свадьбы. Впрочем — к немалому разочарованию моего мужа, который всей душой хотел сына. Она была солнечным, живым ребенком, непоседливым, но совершенно очаровательным созданием, и я полюбила ее в тот же самый момент, когда взяла на руки. Я выбрала для нее красивое имя — Пенелопа. Уолтеру же было все равно, какое имя будет у его дочери. Вот если бы родился сын — наследник всех его земель и фамильного состояния, — то его непременно следовало назвать Уолтером-младшим.

Какое-то время моя дочь занимала все мое внимание, и я была удивлена, насколько меня радует общение с нею. Она смотрела на меня снизу вверх из своей колыбельки своими огромными голубыми глазами, такими ясными и доверчивыми, что я почувствовала, как сильно она нуждается во мне. Впрочем, росла и развивалась Пенелопа не по дням, а по часам, и очень скоро она начала улыбаться, садилась сама, без посторонней помощи, готова была ползать по всей детской, если бы ей это разрешали. Я брала ее к нам в постель — к неодобрению Уолтера, когда он делил эту постель со мной, — а в теплую погоду служанки несли мою дочь вслед за мной в сад, где я давала распоряжение опустить ее на землю среди цветов. Пенелопа повизгивала от удовольствия, и одно из ее первых слов было, как сейчас помню, «розочки».

Но к тому времени, когда моя дочь заговорила, я вдруг почувствовала себя из рук вон плохо. Когда мой живот опять начал расти, мы поняли — еще один ребенок на подходе. Повитуха уверила меня, что моя постоянная тошнота, боли в спине и ногах — верный признак того, что теперь у меня будет мальчик. Я сказала об этом Уолтеру, он обрадовался и с тех пор часто похлопывал меня по животу, называя его, смешно сказать, «Уолтером-младшим». Я чувствовала себя настолько больной в течение последних месяцев беременности, что пришлось забросить все дела и целыми днями лежать в постели. Мои отец с матерью беспокоились за меня и несколько раз приезжали меня навестить. Отец привез одного из дворцовых лекарей, который особо не помог, а только посоветовал во всем слушаться повитуху.

— Как вы думаете, у меня будет сын? — спросила я его.

— Это может знать только Господь Бог, — отвечал он мне, даже когда я перечислила ему те признаки, по которым повитуха определила, что у меня будет мальчик. — Молитесь о сыне, как молимся все мы о том, чтобы наша королева вышла замуж и подарила Англии наследника.

Королева по-прежнему избегала брачных уз. Ее подданные теперь уже были не против того, чтобы она вышла за лорда Роберта и родила наследника от него. Но месяц проходил за месяцем, а королева оставалась свободной.

Когда у меня начались схватки, боль была гораздо сильнее, чем когда я рожала Пенелопу. Поначалу я еще как-то держалась, но спустя много часов бесплодных страданий силы стали оставлять меня и по выражению лица повитухи я поняла: она сомневается, что я смогу благополучно разродиться. Я — не тот человек, который склонен предаваться мрачным мыслям, но, признаюсь, когда пошел второй день моих мучений, я испугалась, что умру.

Я послала за Уолтером и за нашим приходским священником и попросила принести маленькую Пенелопу, чтобы ее присутствие меня подбодрило. Но Пенелопа только плакала навзрыд, и кормилица быстро унесла ее. А Уолтер явился в мои покои в грязных сапогах — в тех же самых, в которых продирался сквозь подлесок, преследуя оленя, — и совсем не знал, что делать, как меня утешить, чем мне помочь. Ведь муж мой искренне считал, что деторождение — святая обязанность женщины, и он тут ни при чем. Он просто ушел, оставив меня на попечение священника, который благословил меня и призывал Господа свершить волю Свою. Последнее он произнес таким тоном, что я всерьез испугалась, что не выживу.

В тот момент я почувствовала страшную, иссушающую жажду.

— Вина! Дайте мне скорее вина! — потребовала я во всю мощь своих легких и продолжала настаивать на своем даже тогда, когда повитуха сказала мне, что если я выпью вина, ребенок может родиться мертвым.

К этому времени я была уже в полубреду, но помню, что страшно ругалась на служанок до тех пор, пока одна из них наконец-то не принесла мне немного вина и подчинилась моему приказу, когда я велела не разводить его водой. Я выпила чашу одним глотком. Подкрепленная вином, я решила предпринять последнее отчаянное усилие, даже если его ценой станет моя жизнь. Я начала тужиться так сильно, как только могла, крича, стеная и разрывая простыни, а повитуха изо всех сил давила мне на живот. Никогда раньше и никогда потом не испытывала я такой боли. Казалось, она никогда не кончится. Но в какое-то мгновение я почувствовала, будто что-то в моем теле разорвалось, и я услышала, или подумала, что услышала, пронзительный крик.

Наверное, я потеряла сознание, потому что, когда я очнулась, было темно и никого в моей спальне со мною не было. При свете одинокой свечи я увидела, что колыбель пуста, и в течение долгих ужасных минут думала, что ребенок родился мертвым.

Я заплакала от усталости и горя, и на звук моих рыданий прибежала кормилица и другие служанки. Как же я обрадовалась, когда увидела, что кормилица держит на руках младенца. Но при этом лицо ее выражало некоторую досаду.

— У вас еще одна дочь, мадам, — только и сказала она.

Я протянула руки и взяла у нее крохотную краснолицую дочурку. Малышка спала. Я прижала ее к себе и тихо стала нашептывать ей нежности.

— Вы уже сообщили хозяину? — спросила я.