Эхо во тьме - Франсин Риверс

Следующие несколько дней Марк провел с матерью, общаясь с ней все то время, когда она не спала. Он рассказывал ей о своем путешествии, о беседах с Сатиром. Он вспоминал о своем пути в Иерусалим, о том, как стоял на развалинах храма и на том камне, на котором, возможно, Авраам едва не принес в жертву Исаака. Он рассказал ей о грабителях на дороге в Иерихон и о том, как Ездра Барьяхин и его дочь, Тафата, спасли ему жизнь. Рассказал он и о старой Деборе из Наина и о том, как она отправила его к Галилейскому морю. Он не забыл рассказать и об окружающей его пустоте, и о своем невыносимом отчаянии, и о своей попытке покончить с собой. В самом конце он с трепетом рассказал о Параклете и Господе.

— Я даже не знаю, тонул ли я, мама. Я только знаю, что почувствовал себя воскресшим. — Марк держал в своей руке руку Фебы, по-прежнему красивую и изящную. — И теперь я знаю, что Иисус жив. Я вижу Его во всем, что нас окружает. — Марк вспомнил, как когда-то то же самое говорила ему Хадасса. Но тогда он счел это глупостью. Теперь он сам видел, как это все ясно и неизбежно. — Но лучше всего я вижу Его в сердцах таких людей, как Дебора и Корнелий, в сердцах десятков других людей, с которыми я встречался. Но я ведь видел Его задолго до этого. — Марк видел Господа в жизни простой юной рабыни.

— Ха… да…

Марк опустил голову и положил свои руки на руки Фебы.

— Ха… да…

— Я помню и о ней, мама. Я всегда о ней помню.

— Ха… да…

— Мне ее тоже не хватает.

— Ха… да…

Марк поднял голову, борясь с тягостным чувством горя, которое до сих пор иногда давило на него.

— Она с Господом, — сказал он, желая утешить мать. И все же эта утрата была подобна незаживающей ране, которую уже ничем не залечить. Хадасса. Одно это имя звучало для Марка как синоним любви к нему. Как он мог быть таким глупцом?

— А-а-а…

— Тише, мама, — сказал Марк, пытаясь успокоить разволновавшуюся мать. Взгляд ее широко раскрытых глаз стал почти диким. — Если тебя это так расстраивает, давай не будем больше о ней говорить.

Она дважды моргнула.

— Ей нужно отдохнуть, мой господин, — сказал ему Юлий. — Врач сказал…

— Да, я помню. — Марк взял мать на руки и отнес ее в покои. — Поговорим с тобой позже, — сказал он ей и поцеловал ее в щеку.

Уложив мать, Марк выпрямился и посмотрел в глаза Юлию. Жестом он указал ему на дверь. Юлий вышел.

Молодая рабыня, та, которая уронила поднос в момент появления Марка на вилле, села рядом с постелью, чтобы присматривать за спящей Фебой.

— Позови меня, когда она проснется.

— Да, мой господин.

Марк вышел и закрыл за собой дверь в покои. Юлий стоял у перил и смотрел на перистиль. Марк вгляделся в этого мужчину, прищурив глаза.

— Скажи мне, только честно, какие у тебя отношения с моей матерью?

Лицо Юлия помрачнело.

— Я ее раб, мой господин.

— Ее раб?

— Я забочусь о ней с того самого момента, как она пережила удар.

— А до этого?

Тут Юлий сказал ему совершенно спокойным голосом:

— Не говори ничего такого, о чем потом пожалеешь.

Гнев Марка вспыхнул моментально.

— Кто ты такой, чтобы приказывать мне?

— Я помню, что я твой раб, мой господин, но вот что я тебе скажу: если ты произнесешь еще хоть одно слово, оскорбительное для твоей матери, я поступлю с тобой так, как поступил бы на моем месте твой отец, чего бы мне это ни стоило!

Пораженный, Марк стоял и смотрел на него. Юлий прекрасно знал, что этих слов вполне достаточно, чтобы его отправили на распятие.