Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— А ты спроси, — посоветовала Сесиль, и я готова была поклясться на фамильном древе, что она подмигнула мне. Открыто. Нагло. Прекрасно.

Я сидела, глядя в тарелку, где уже остывал суп, и чувствовала, как горят щёки, как бешено колотится сердце где-то у горла, как дрожат пальцы, сжимающие вилку. Этот ужин превращался не просто в фарс. Он превращался в театр абсурда, в грандиозный спектакль с высокими ставками, где все знали свои роли, кроме меня. Где я была и главным призом, и единственным зрителем, который не понимает правил игры. Корнелиус дулся, надувая щёки, леди Монтгомери метала молнии из своих фарфоровых глаз, моя мать пыталась сохранить лицо, рассыпающееся, как штукатурка, а семья ap'Шайн, кажется, получала искреннее, извращённое удовольствие от этого сожжения заживо.

А Лайам смотрел на меня. И в его взгляде было обещание. Тяжёлое, мужское, нерушимое обещание. Обещание того, что этот разговор не закончен. Что он будет иметь продолжение. В коридоре, в саду, под лестницей, да где угодно. Что он вытрясет из меня правду, даже если для этого придётся прижать меня к стене. И от этого обещания, от этого голодного, собственнического взгляда, который не смягчали ни свечи, ни присутствие родителей, у меня перехватывало дыхание. Сердце пропустило удар. Потому что я хотела этого продолжения. Больше жизни.

Глава 42

Лайам ap'Шайн стоял у высокого, в пол, окна в гостиной особняка Тайл, и мир за стеклом умирал — красиво, мучительно, как умирает все живое поздней осенью. Ветер рвал с ветвей последние листья, швырял их оземь, гонял по серым дорожкам сада сухие, скрученные трупики былой зелени, и в этом хаосе было что-то до боли созвучное тому, что творилось у Лайама внутри.

Ужин закончился. Наконец-то. Долгий, выматывающий душу спектакль, где каждое слово было отравленной стрелой, завернутой в шелк светской любезности, где улыбки напоминали оскал, а смех звенел как битое стекло.

Гости, эти разряженные стервятники, постепенно расползались по огромному дому, и Лайам слышал их голоса — приглушенные, тягучие, словно патока. Монтгомери, эти старые денежные мешки, удалились в библиотеку с лордом Тайлом, обсуждать что-то скучное до зубовного скрежета — торговые пошлины, брачные контракты, политические интриги, плевать.

Леди ap'Шайн и леди Тайл, две аристократки с тридцатилетним стажем светских боев, засели в малой гостиной за чаем, обмениваясь колкостями с той убийственной грацией, которая дается только десятилетиями практики. А Эйра… Эйра выскользнула в сад.

Он видел этот момент. Видел, как она коротко, сухо бросила что-то про духоту — ложь, конечно, ложь, потому что в гостиной было холодно, как в склепе, — и вышла через стеклянные двери на террасу. Видел, как она спускалась по каменным ступеням в сад — прямая, как натянутая струна, напряженная до предела, с подбородком, вздернутым так высоко, словно она бросала вызов всему миру. Ветер тут же вцепился в ее платье, в волосы, в край шали, но она даже не поежилась — просто пошла дальше, вглубь аллеи, под голые черные ветви, и каждый инстинкт Лайама, каждый нерв, каждая клетка его тела заорали в унисон: «Иди за ней! Будь рядом! Не оставляй ее одну, ты, чертов дурак!»

Но он не пошел. Не сейчас. Потому что сначала ему нужно было поговорить с Райаном. Выяснить все раз и навсегда. Разрубить этот узел, который затягивался между ними уже три недели — с того самого момента, как они заключили тот дурацкий, пьяный, совершенно безумный спор.

Райан Тайл стоял у камина. Его бокал с темно-красным вином — рубиновым, густым, почти черным в полумраке — медленно вращался в длинных пальцах, и отблески пламени плясали в стекле, в жидкости, в его глазах. Он смотрел в огонь, но Лайам знал: он ждет. Ждет этого разговора. Ждет уже битый час, с того самого момента, как они переглянулись за ужином, когда Эйра встала и вышла из-за стола. Лицо Райана было задумчивым, почти мрачным — лицо человека, который готовится услышать то, что ему не понравится.

— Ну? — голос Райана прозвучал глухо, без интонации. Он даже не обернулся. — Долго ты еще будешь сверлить взглядом мою спину? Я чувствую дыру между лопаток уже минут десять.

Лайам подошел. Тяжелые шаги по паркету — каждый звук отдавался в висках. Он остановился рядом, почти плечом к плечу, и тоже уставился в огонь. Они стояли так — два боевых мага, два ветерана, прошедших вместе через три кровавых турнира, две дуэли, одна из которых едва не закончилась смертью, и одну абсолютно безумную вечеринку с участием пьяного тролля, которая стала легендой их курса. Два друга, между которыми сейчас висело что-то огромное, невысказанное, тяжелое, как боевой топор, готовый сорваться с гвоздя и разрубить все, что между ними было.

— Время поджимает, — сказал Лайам. Его голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Так спокойно, что сам Лайам удивился, как ему удалось выдавить этот тон, когда внутри все плавилось и орало. — Ты знаешь.

— Знаю, — ответил Райан. Он не повернул головы. — Месяц почти истек. Три недели, Лайам. Три недели с того вечера в прокуренной таверне «У Гремлина», когда ты, пьяный, с горящими глазами, предложил мне этот дурацкий спор. И ты проигрываешь. Я считал. Она все еще смотрит на тебя как на врага. Ты не получил ни одного танца — ни одного, который бы она признала добровольным. Ни одного свидания. Ни одного знака внимания, который она бы не отвергла.

Лайам усмехнулся. Горько. Криво. Желчь подкатила к горлу. Райан не знал и половины. Не знал, черт возьми, почти ничего. Он не знал про долгие вечера в библиотеке, где Эйра поправляла его руки на магическом муляже — тонкие пальцы на его запястьях, теплое дыхание где-то рядом, — и краснела, заливалась краской до корней волос, когда он наклонялся слишком близко и шептал ей на ухо что-то про постановку большого пальца.

Не знал про ночь на чердаке Академии, когда они вдвоем, в кромешной темноте, искали сбежавшую кошку-нечисть, и она случайно врезалась в него в темноте, и он почувствовал, как колотится ее сердце — быстро-быстро, как у пойманной птицы. Не знал про поцелуй после той тренировки — поцелуй, на который она ответила, черт возьми, ответила, даже если потом неделю отказывалась это признавать и смотрела на него с такой яростью, будто он украл что-то бесценное.

Не знал про сегодняшний ужин — про то, как леди ap'Шайн, его