Флорентийка. Книги 1-4 - Жюльетта Бенцони

— Это действительно замок моей бабушки? — спросила Маргарита, находившаяся рядом с Фьорой.

— Да', насколько мне известно, — ответила она. — Что вы о нем думаете?

— Ничего, просто он выглядит очень печальным.

Наш дом в Отоне был гораздо приветливее. Почему моей матери не нравилось в нем?

— Потому что супруг, который ввел ее туда, не смог завоевать ее сердца. Хижина лучше любого дворца, если в ней живет любовь.

— Она могла бы любить меня. Но она не любила, иначе не бросила бы меня.

С тех пор как ее приютили, Маргарита второй раз намекала на Мари. Первый раз, когда она говорила с Леонардой, которой, судя по всему, она особенно доверяла. Но старая дева не стала продолжать разговор на эту тему, потому что ей показалось, что Маргарита ненавидела Мари почти так же, как и ее супруга. Жестокий Рено дю Амель не утаил от дочери ни одной гнусной подробности, и для нее мать была лишь развратной женщиной, бросившей семейный очаг ради удовлетворения своих низменных инстинктов, за что и была справедливо наказана.

Однажды Фьора попыталась изменить ее категоричное суждение, но Маргарита закрыла глаза, дав понять, что разговор окончен. В этой ненависти к Мари, возможно, заключалась основная причина, из-за которой Фьоре не удавалось по-настоящему привязаться к своей сводной сестре.

Она задержала руку Эстебана, который хотел еще раз протрубить в свой рожок.

— Может, вы хотите, чтобы я отвезла вас в какой-нибудь монастырь? — спросила она.

Маргарита отрицательно покачала головой. Ее чудесные волосы, чистые и хорошо уложенные, блеснули на солнце:

— Нет. Раз моя семья живет здесь, у меня нет никаких причин жить в другом месте. Это благородный дом, и, может быть, в нем меня полюбят.

Это было произнесено тихим, спокойным голосом, ровным, почти без интонаций, но сердце Фьоры сжалось. Она подала знак Эстебану, чтобы тот повторил, и второй раз его резкий звук нарушил утреннюю тишину.

Его настойчивость была вознаграждена: стражник показался из-за каменного зубца и прокричал зычным голосом:

— Кто вы и что вам нужно?

— Опустите мост. Нам надо видеть хозяина замка, — крикнул в ответ Эстебан.

— Поезжайте своей дорогой!

Тогда заговорил Деметриос:

— Передайте госпоже де Бревай, что ее зять, мессир Рено дю Амель, умер и что мы привезли к ней мадемуазель Маргариту, ее внучку!

Стражник, видимо, начал раздумывать о том, как ему поступить, потом прокричал:

— Я сейчас узнаю!

И исчез.

Ожидание казалось бесконечным. Сидя верхом на лошади, в нетерпении бьющей копытом о землю, Фьора уже хотела попросить Эстебана протрубить в третий раз, когда из замка раздался грохот и тяжелый мост медленно опустился, а решетка ворот со скрипом поднялась.

— Ну, поехали! — сказал Деметриос с тяжелым вздохом.

Фьора улыбнулась ему:

— Видишь, нам все же удалось войти.

— Остается надеяться, что мы так же беспрепятственно отсюда выйдем.

Этот небольшой замок был похож скорее на крепость или тюрьму. Очутившись во дворе, в центре которого стояла главная башня, путники увидели двухэтажное здание с высокими окнами, украшенными стрельчатыми фронтонами с виньетками. На лестнице, ведущей к парадной двери, стоял человек, одетый во все черное.

Всадники спешились, отдав поводья конюху. Было вполне очевидно, что их приезд явился большим событием для обитателей замка: три служанки, видимо оставившие свои дела на кухне, смотрели на них испуганно, вытирая руки о фартук. Мальчишка, бегавший за курами, остановился как вкопанный, засунув палец в рот.

Фьора держалась вместе со всеми, но старый слуга обратился именно к ней:

— Как доложить о вас?

— Могли бы мы увидеть хозяйку дома? — спросила Фьора. — Вот ее внучка, мадемуазель Маргарита, которую мы обязались привезти к ней.

Старик почтительно поклонился, но снова спросил:

— Вы мне, может быть, все-таки скажете, кто вы?

— Наши имена вам ничего не скажут, — вмешался Деметриос, — потому что мы иностранные путешественники, и только случай позволил нам прийти на помощь мадемуазель Маргарите. Эта молодая дама, — добавил он, указывая на Фьору, замершую в волнении в ожидании момента, когда она войдет в дом, где выросли ее молодые родители и где зародилась их роковая любовь, — эта молодая дама — благородная флорентийка, донна Фьора Бельтрами, а это — госпожа Леонарда Мерее, ее гувернантка. Меня зовут Деметриос Ласкарис, я врач, родом из Византии.

Старый слуга кивнул и дал знак прибывшим следовать за ним. Они стали подниматься по красивой каменной лестнице, ведущей в большой зал, где между погасшим камином и узким окном, выходящим на реку, дама в трауре сидела в большом кресле с подлокотниками, держа в руках четки. Несомненно, что в молодости она была очень хороша, и отблески этой былой красоты еще освещали ее мертвенно-бледное лицо, обрамленное седыми волосами. Ее глаза, покрасневшие от слез, прежде голубые, стали бесцветными. Выражение ее лица, видимо, постоянно было печальным, но в это мгновение оно как бы внутренне осветилось.

Хозяйка дома встала, чтобы встретить посетителей, и Фьора заметила, что Мадлен де Бревай была почти одинакового с ней роста и что она дрожала, словно лист, от охватившего ее волнения, с которым она не могла справиться.

— Мне сообщили, — сказала Мадлен де Бревай взволнованным голосом, теплота которого тронула сердце Фьоры, — что моя внучка Маргарита находится среди вас. Но как это возможно? Вот уже много лет, как я ничего не знала о ней. Я даже полагала, что ее нет в живых.

— Этого, без сомнения, желал ее отец, — сказал Деметриос. — Но мессир дю Амель покинул этот мир. Он умер три недели тому назад, и мы имели счастье, будучи его соседями, приютить у себя мадемуазель Маргариту, которую этот бессердечный человек держал в своем доме, как в тюрьме. Теперь у нее только вы одна на всем свете, и мы посчитали своею обязанностью привезти ее к вам.

— Вы очень хорошо сделали. Как мне отблагодарить вас за это? Маргарита, ты не хочешь подойти ко мне?

Но та была уже около старой дамы, преклонив колени. Ее странное безразличие разом исчезло: из глаз у нее хлынули слезы, она сжала протянутые к ней руки.

Минуту обе женщины стояли крепко обнявшись.

Стоя поодаль, Фьора наблюдала за ними с некоторой горечью. Внезапно ее охватило желание тоже оказаться в объятиях этих теплых рук, расцеловать это бледное печальное лицо. Ведь эта дама была и ее бабушкой, может быть, даже в большей степени, чем бабушкой Маргариты. Она подумала, как приятно было быть внучкой Мадлен де Бревай.

Но Мадлен сдерживала свое