Зимняя корона - Элизабет Чедвик (Англия)

– Ему нравится быть со мной и детьми, – продолжала Изабелла. – Иногда я жалею, что мы не простые люди. Вот если бы он был торговцем, например, а я его женой, тогда бы мы жили день за днем, не ведая забот.

– Даже если бы ты была женой торговца, забот у тебя было бы не меньше, чем сейчас, – возразила Алиенора, – и тебе они казались бы столь же обременительными.

– Вы правы, – признала Изабелла, – но судьбы государств не тревожили бы… – Она смолкла.

Женщины повернули головы: судя по шуму, за дверью покоев начался переполох. Алиенора встала на ноги, когда в комнату влетел слуга и торопливо упал на колени. Вид у него был испуганный.

– Госпожа, ужасная новость! Архиепископ Кентерберийский убит в собственном соборе, на алтарных ступенях!

Изабелла ахнула. Алиенора на время потеряла дар речи.

– Убит? – наконец переспросила она. – Кем?

– Четырьмя рыцарями из королевской свиты.

Молодой человек назвал имена, и среди них – имена тех, кого Алиенора встретила в темноте замка. О… значит, той ночью в Бюре она столкнулась с людьми, планирующими убийство.

– Рыцари ворвались в собор, где архиепископ служил мессу, и зарубили его. – Слуга прочертил ладонью линию у себя на лице – через рот и нос. – Они раскололи ему череп, вынули мозг на кончике меча и размазали его по всей алтарной лестнице.

Изабелла вскрикнула, когда слова сформировали в ее воображении образ. Она согнулась в талии, и ее вырвало.

Алиенора до боли стиснула челюсти. Боже праведный, как они с этим справятся? Где выход?

– Позаботьтесь о графине, – велела она своим женщинам и резким движением руки отпустила слугу, принесшего новость. А сама отправилась на поиски супруга.

Большой зал гудел. Придворные разбились на группы и обсуждали чудовищное происшествие, их потрясение и волнение были почти осязаемы. И ни следа Генриха. Алиенора быстрым шагом добралась до его покоев и увидела, что дверь заперта и перед ней стоит стражник.

– Я пройду к королю, – сказала она, высокомерно взирая на воина. – Не говорите мне, что он приказал никого не пускать. Я королева, а то, что случилось, – дело государственной важности.

Стражник неуверенно потупился, потом кашлянул и открыл для королевы дверь.

Генрих стоял у очага, сжимая в руке письмо – очевидно, то самое, в котором сообщалось об убийстве Бекета.

Он обернулся, как только Алиенора вошла и твердо закрыла за собой дверь.

– Полагаю, ты явилась позлорадствовать? И сказать, что у меня всегда так выходит? – буркнул он.

– Какая от этого польза? – ответила она. – Что сделано, то сделано, нам надо заниматься последствиями. – Она понизила голос. – Я видела тех людей в Бюре. В ту ночь, когда они задумывали свой план. Скажи мне одно, Генрих: это ты послал их?

Он сверкнул глазами:

– А ты поверишь, если я буду утверждать, что нет?

– Ты или не ты? – Она говорила напористо, но все так же тихо. – Скажи мне правду, и тогда я поверю.

– Нет, я никого не посылал. – Генрих вцепился себе в волосы. – То есть да, я посылал людей арестовать Бекета, но не тех четверых и не с таким приказом. Они сами захотели сделать то, что сделали. Я… – У него задергались губы. Алиенора быстро взяла его под руку и заставила сесть на скамью перед очагом. – Когда я услышал об этом, то сперва подумал: «Хорошо, что он умер. Теперь я могу слышать собственные мысли – никто не будет их попирать. Теперь настанет покой». Я по-прежнему рад, что больше нет того человека, в которого он превратился, получив архиепископскую кафедру, но грущу по тому, кто был моим канцлером. – По его телу пробежала судорога.

Генриху было трудно. Он никогда не умел скорбеть. Алиенора ни разу не видела, чтобы он по-настоящему о чем-то или о ком-то горевал. Казалось, все тягостные чувства он сливал в глубокий колодец внутри своей души, и чем сильнее чувство, тем глубже он копал, и однажды высокий отвал обрушится на него, и он утонет во мраке одиночества. Сейчас Генрих произнес слово «грущу», однако оно взято с поверхности. Алиенора знала: все то, с чем муж не может справиться, лежит в глубине.

– Этим все не кончится, – предупредила она.

Генрих запахнул на себе мантию:

– Дело сделано. Я не могу оживить его. Папа римский может делать все, что сочтет нужным. Если бы не его метания и нерешительность, ничего подобного не случилось бы. Ему следовало согласиться, когда Томас хотел отказаться от сана.

– Но он не согласился, и вина за убийство архиепископа ляжет на тебя. Люди скажут, будто это твои слова послужили толчком. Тебя обвинят в том, что ты послал рыцарей убить Бекета. Те, кто мечтает поднять мятеж, теперь получили прекрасный повод взяться за меч.

Генрих оскалился:

– Тогда я с ними разберусь. И я отказываюсь брать на себя вину за его смерть. – Он подскочил со скамьи и сделал несколько быстрых шагов.

– Отказываешься ты или нет, тебе все равно припишут соучастие. Убийц отлучат от Церкви, и тебя ждет то же самое.

– Папа не посмеет! – Генрих обернулся: его взгляд полыхал яростью. А под яростью прятался страх.

– Кто может знать, что сделает папа? Мой тебе совет: попробуй всех умилостивить. Убийство архиепископа, даже самого вздорного, да еще в его собственном соборе, – кощунственный акт, и ты должен громогласно осудить его, если надеешься выжить.

– Я уже подготовил письмо папе римскому.

– Что ты написал?

– Что Томас сам навлек на себя беду, призывая к неповиновению, и что его убили люди, которых он сам настроил против себя. Что я никого не подговаривал убить его. – Генрих посмотрел на нее с безысходным отчаянием. – Мертвым он будет мешать мне еще больше, чем при жизни, да?

– Да, потому что теперь он стал мучеником.

Генриху нужно было вовремя отказаться от мысли сделать Бекета архиепископом, но что толку повторять свои слова, к тому же задним числом. Что сделано, того не воротишь.

– Пройдет не меньше шести недель, прежде чем мои гонцы прибудут к папе, это время нужно использовать для подготовки. – Он снова сел на скамью, опустил голову в ладони и застонал.

Алиенора положила руку ему на плечо:

– Бекет оскорбил твое королевское достоинство и нашу династию. Даже если его гибель – ужасное преступление, сам он поступил с тобой недопустимо. – (Генрих не поднимал головы.) – Я могу для тебя что-нибудь сделать? – спросила Алиенора.

Тогда он взглянул на нее:

– Да. Оставь меня одного. Возвращайся в Пуатье. Лучше, если тебя здесь не будет. И всех тоже отправь куда-нибудь. Я ни с кем не хочу говорить.

Она направилась к выходу, думая, что с удовольствием вернется в Аквитанию и с головой уйдет в дела своего герцогства. А Генрих пусть справляется как знает и роет дальше свой колодец.