Её монстры. Её корона - Холли Райан

Трещина в фарфоре.

— Глянь-ка, — бормочу, наклоняясь достаточно близко, чтобы он мог пересчитать мои зубы. — Даже твои фокусы хотят исповеди.

Его рука мелькает к моему горлу.

Он быстрый. Я голоднее. Я ловлю его запястье на лету и выкручиваю. Сустав сдаётся со звуком, который можно было бы упаковать в подарок. Он задыхается. Я ставлю колено ему на грудь и давлю, пока рёбра не начинают возмущаться.

— Тебе, сука, надо поклониться Королеве, — говорю я ему.

Я поднимаюсь, увлекая его за собой, и тащу за воротник по полу.

Он сопротивляется локтями, коленями и приёмом «мёртвого веса», но я таскал грешников и покрупнее.

Мы останавливаемся у края Печати.

Внутри моя девочка — разрушенное чудо, которого мир не заслуживает. Красное на ногтях, будто он уже поставил свою подпись. Красное на коже, будто он пытался написать на ней евангелие.

Она очнулась и смотрит на него. Всё ещё лежит. Всё ещё голодает. Всё ещё так яростно стучит в дверь смерти, что дерево вот-вот пойдёт щепками. Но очнулась. Её глаза открыты, и в них такая чистая, сосредоточенная ярость, что тени вокруг неё сочувственно рябят.

Ох, моя Молитва. Я никогда не видел зрелища прекраснее, чем её гнев, направленный на мужчину, решившего, что сможет её уничтожить.

Я подтаскиваю его ближе.

— Поклонись Сере.

— Пенелопе, — говорит он, потому что именно это имя он вырезал, и он ни во что не верит сильнее, чем в то, что может врезать в кожу и камень.

Её глаза, сплошная зима.

— Не… та девочка.

Он игнорирует меня и смотрит на Эдди через моё плечо.

— Ты не выстрелишь, — говорит он. — Можешь попасть в своего дружка. К тому же тебе нужно то, что у меня в голове. Ты сам сказал.

— Ты прав, — отвечает Эдди. — Но тебе не нужны обе ноги.

Без малейшего колебания он стреляет ему в икру.

Алый Палач кричит, чистым, высоким звуком, лишённым философии, самообладания, каждого притворства, которым он когда-либо оборачивал своё насилие. Просто мужчина, которому больно. Просто мясо, нервы и правда, на которой он так, блядь, помешан, поданная ему обратно на пуле.

Он валится на бок, руки летят к ране. Кровь сочится сквозь пальцы, но холодные тени Папочки тянутся к нему нитями и замедляют её до слабого подтекания, иней кристаллизуется по краям раны.

Нельзя же дать ему истечь кровью, понимаешь?

— Поклонись ей, мать твою! — кричит Эдди, и у меня звенит в ушах.

— Айе, — говорю я Эдди, не оглядываясь. — Вот он, мой детектив.

Я приседаю, наклоняюсь к уху Палача и опускаю голос совсем низко:

— Слушай меня. Ты знаешь литургию? Она звучит так: мы не поклоняемся у твоего алтаря. Ты будешь поклоняться у нашего. А мы велели тебе поклониться.

Он со стоном смеётся сквозь стиснутые зубы, всё ещё думая, что он умный.

Дыхание Серы сбивается.

— Джеймс. Эдди.

Я замираю. Каждая часть меня стихает от её голоса. Этот звук, всё. Надломленный, сухой, едва слышный, но всё.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я, не сводя глаз с Алого Палача. — Скажи. Я принесу, убью, поцелую, в каком порядке захочешь.

— Воды, — её язык смачивает рассечённую губу.

Из темноты выкатывается бутылка, подарок от Папочки из… откуда-то. Эдди уже движется к ней. Подхватывает, откручивает крышку и пересекает линии Печати легко и быстро.

Он осторожно подносит бутылку к её губам. Она пьёт, как грешница, получившая прощение. Её глаза закрываются на один вдох и открываются уже острее.

— Ещё, — шепчет она.

— Медленно, — он даёт ей ещё, одной рукой поддерживая затылок, его пальцы исчезают в её тёмных волосах.

Линия её горла движется. То, что осталось от моей души, пытается покинуть тело и поселиться в этом глоткѐ.

— Хорошая девочка, — говорю я, и монстр внутри меня мурчит, потому что она пьёт, живая, и смотрит на меня так, будто я драматично вернулся к жизни.

Она кашляет, смотрит на Алого Палача, и что-то в её выражении оседает. Что-то окончательное.

— Он поклонится… когда я буду стоять.

— Пора уходить, — говорит Эдди. — Он нужен нам на ногах.

— Могу понести его на палке, — бодро предлагаю я.

— Живым, — хрипит Сера.

Её глаза не отрываются от Палача.

— Айе, и тогда он точно поймёт, что проебался, — наклоняюсь так, чтобы он почувствовал холод, исходящий от меня. — Слышишь её? Женщина, которую ты считал холстом? Она художник. А ты — красный цвет.

Папочка движется, как грозовая туча, которая учится улыбаться. Бетонный пол вибрирует под ним, мурчание, которое я чувствую в своих костях, стянутых теневыми шинами.

— Папочка, — выдыхает моя Молитва, прежде чем снова теряет сознание.

— Ну что ж, — говорю я, вставая. — Закуска была. Подаём основное.

Я дарю Алому Палачу милосердную доброту, пинок в висок, нежный, как колыбельная. Он отключается.

Эдди убирает оружие в кобуру.

— Обещаешь, что подождёшь с убийством?

Тьма внутри меня гудит.

— Я очень, очень постараюсь.

ГЛАВА 11

СЕРА

Я возвращаюсь к себе по частям.

Сначала запах. Антисептик и промышленная чистота. Запах принудительной стерильности, которая на самом деле всего лишь запах чужого контроля.

Потом капельница. Холодная нить в тыльной стороне левой ладони, закреплённая прозрачным пластырем, который тянет тонкие волоски на коже. Моё тело, пересохшее русло ручья, принимающее дождь. Жидкость движется сквозь меня, увлажнение добирается до мест, ставших бумажными и тонкими.

Потом руки. Кто-то держит меня, обхватив за талию, грудь прижата к моей спине и поднимается и опадает в медленном, размеренном ритме мужчины, который не спит, а притворяется неподвижным, чтобы не разбудить меня.

Я знаю это дыхание.

Эдди.

Он прижимает меня к себе всем телом, собственнически, но осторожно.

Я пока не открываю глаза. Остаюсь в темноте за веками и позволяю себе это: тепло, вес, ровное доказательство чужого сердцебиения у позвоночника.

Имя лежит на языке, как монета, которую я не могу проглотить.

Пенелопа.

Я произнесла его там, в ангаре. Теперь я это помню, или обрывки, так, как помнят горячечные сны. Джеймс, живой и снова целый, говорил мне, что замок Печати Растворения узнаёт только один голос.

Так что я произнесла его. Моё имя. Настоящее, то самое, которое похоронила в неглубокой могиле в Канзас-Сити и накрыла новой личностью.

Пенелопа.

Я произнесла его не как капитуляцию. И не как возвращение