Упасть в облака - Светлана Слижен

В чем же удобство такого стиля жизни? Татьяна Александровна была уверена: живя по правилам, всегда будешь знать, где находится та или иная вещь, что она в полном порядке, уже готовая к использованию. Прелесть же! Хоть в пять лет, проживая с мамой и папой, хоть в тридцать пять, приходя к ним в гости, Вера могла запросто найти фен или зубочистку на заученных еще в детстве точках. Иногда казалось, что Татьяна Александровна всю жизнь готовится к полной слепоте и потому заранее разучивает, что и где у нее будет находиться, и именно поэтому ничего нельзя сдвигать ни на миллиметр.

Вера тоже любила порядок (у нее самой все рукодельные сокровища были разложены по полочкам и даже подписаны), но не сам процесс уборки. Еще с детства она твердо усвоила: уборку «на пять» сделать нереально, ведь как ни старайся, все равно, принимая работу, мама зорким соколом будет парить по комнатам до тех пор, пока не найдет что-нибудь наподобие еле заметного слоя пыли на розетке за шкафом, и непременно фыркнет, мол, лучше бы сама сделала. Вот поэтому Татьяна Александровна практически все сама и делала, причитая при этом, что никто ей не помогает. И это все в «мирных» условиях, а тут случилось ЧП!

Выходя из такси, Вера мысленно отгораживалась от негативного потока, который сейчас на нее обрушится, и думала лишь о том, где бы взять сил и бодрости, чтобы пережить сегодняшний день.

По подъезду бегали люди с тазиками и проклятьями, с лестниц обильно капало, но потоки воды наблюдались уже только в подвале. Мамина квартира была открыта, Татьяна Александровна сидела на мокром полу в коридоре, прислонившись спиной к стене. Верину усталость сняло как рукой:

– Мама! Что с тобой?

– Что-то в груди стиснуло…

– «Скорую»?

Татьяна Александровна устало кивнула. Раз не сопротивляется, значит, дело совсем плохо.

«Скорая» приехала быстро, врач настаивал на безотлагательной госпитализации. Мать отказывалась оставлять свое добро без присмотра, умоляя немедленно приступить к его спасению:

– Вера, тут вся моя жизнь, не дай ей погибнуть, останься. Позвони отцу, пусть едет в больницу, я буду не одна.

– Твоя жизнь – в тебе, а тут всего лишь вещи, – твердо ответила Вера. – Я поеду с тобой и это не обсуждается. Я напишу Маше, она примчится сюда и начнет просушку.

– Она не справится…

– Мам, никто не справится. Так, как ты. Но мы попробуем. На улице жара, все высохнет быстро.

– Вера, – Татьяна Александровна остановилась в дверях, отказываясь выходить, – вынь, вынь скорее фотоальбомы!

– Вернусь и сразу выну.

– Пожалуйста! Там мама… И дед…

Вера была поражена: железная леди первым делом просит спасти не дорогостоящие предметы, а память о своих родственниках. Дочь ринулась к книжным полкам, достала альбомы, потом выдернула почти сухие полотенца из гардероба и, расстелив их на столе, оставила альбомы открытыми.

– Надо вынуть фотографии, – не сдавалась мать, которую под руки держали медбрат и врач.

– Это точно не сейчас. Мы можем их повредить, – Вера на ходу придумывала веские аргументы. – Маша посмотрит в Интернете, как надо правильно сушить снимки. Я ей напишу, как только мы сядем в «скорую», она тут же поедет сюда, не волнуйся.

Видимо, сердце сжало грудь еще сильнее, потому что Татьяна Александровна перестала спорить и ее удалось вывести из квартиры. От носилок она отказалась категорически – не могла себе позволить быть пронесенной на руках сквозь толпу соседей, сражающихся с последствиями потопа по всему подъезду.

В приемном покое Вера не сводила глаз с иссиня-бледного лица матери с ввалившимися бесцветными губами и почти неподвижными глазами. Беспомощность и Татьяна Александровна – были полными противоположностями, и представить, что они могут вдруг сойтись на одной кушетке, было невозможно еще час назад.

Вера морщилась от подступающих слез и пыталась приободрить мать улыбкой. Получалось плохо. В голове стучало: «Она не может вот так взять и уйти, исчезнуть, она – вечная. Это же очевидно».

Когда Татьяну Александровну переложили на каталку и увезли в отделение, Вера вышла на улицу побродить по тропинкам вокруг больницы в ожидании отца. «Помирятся ли они теперь под давлением обстоятельств? Господи, о чем это я? Это сейчас совершенно неважно. Тем более они и не ругались. В отличие от нас». Впервые за последний час она вспомнила о себе, заглянула в телефон в надежде увидеть весточку от Андрея или результаты анализов. Нет, слишком быстро и для того, и для другого.

Узкая асфальтовая дорожка проходила неестественно близко к корпусу больницы, отделенная от него куцым газончиком, и пациентам приходилось прогуливаться буквально в метре от окон. Веру будто ударило током: она была здесь! На этой самой дорожке! Четырнадцать с лишним лет назад. Когда приходила к бабе Даше, маминой маме. Маше было всего два-три месяца, кажется.

Захотелось пить. И как она сразу не вспомнила? Ффф… Хотя… это хорошо, что не вспомнила, иначе было бы еще страшнее.

В тот год инфаркт упрятал бабу Дашу в реанимацию на неделю, а потом еще на четыре – в отделение кардиологии. Заботливая родня оградила Веру молодую кормящую мать, от посещения больницы, поэтому она забежала к бабушке всего один раз, тайком, во время прогулки, оставив Андрея с коляской на улице.

Найдя нужную палату, Вера увидела бабу Дашу сразу, от двери: грузная, она была в измятом болезнью балахоне, но довольная тем, что уже может сидеть и слушать разговоры своих сопалатниц, как всегда мимикой беззвучно повторяя слова говорящих. Как же она обрадовалась! Суетилась и все пыталась приподняться на цыпочки, вцепившись побелевшими пальцами в подоконник, чтобы увидеть хотя бы коляску, в которую была упакована ее правнучка. Но дорожка была расположена так близко к зданию, что разглядеть ее можно было только с первого этажа. Бабушка лежала на пятом.

– Ну ладно, увижу ведь еще?.. – жалостно протянула она.

– Конечно, увидишь, ба, ну что ты! – совершенно искренне подтвердила Вера, помогая ей обойти кровать и сесть.

Кто мог знать, что это была последняя встреча и после выписки бабушка не доживет до утра следующего дня – дня, когда вся родня собиралась навестить ее. Получилось, что, желая сберечь ее сердце и дав возможность отдохнуть, прийти в себя, ее таким образом оставили умирать в одиночестве. Страшно представить, как она стучала слабеющим кулаком в стену соседки, которая по городскому телефону должна была позвонить ее дочери в дом через дорогу, чтобы та в три часа открыла дверь своим ключом и впустила «скорую». Татьяна Александровна застала только последний взгляд матери и приговор врачей: «С такой кардиограммой не живут». Почему, почему этого не сообщили при выписке!? Пожалели? Не подумали?