Спасение Рейн - Келси Кингсли

— А как насчет ужина? — спросила мама Билли с надеждой. — Может, ты хотя бы на ужин придешь? Ты так давно не заходил, и мы были бы рады тебя видеть.

Это не было преувеличением. Я уже и не помнил, когда в последний раз был у Билли дома, не говоря уже об ужине. Черт, да я вообще видел Билли только в «Яме», когда он хотел накуриться после школы или на выходных. Иногда я провожал его до дома, если поблизости больше никого не было, но обычно задерживался, чтобы пообщаться и понаблюдать за голодными взглядами, которые всегда устремлялись в мою сторону.

Не было смысла уходить, если дела шли хорошо.

Но сейчас мне хотелось поужинать у него дома. Хотел вспомнить, какой была жизнь до смерти бабушки и дедушки, когда я мог позволить себе жить не только на работе, в «Яме» и следить за тем, чтобы мама оставалась жива после того, как она отрубалась на диване. Хотел хоть раз вспомнить, что я все еще шестнадцатилетний ребенок, и мне отчаянно хотелось просто повеселиться.

Поэтому я приподнял одну сторону рта в улыбке и сказал:

— Мне бы этого очень хотелось.

И позже тем же вечером мне это действительно понравилось. Нет, не так — я полюбил это.

Боже, я полюбил все.

Я полюбил мясной рулет, который она приготовила. Полюбил картофельное пюре, стручковую фасоль с маслом и подливкой. Я полюбил свежий чай со льдом и кукурузный хлеб. Мне нравилось, что маме Билли было все равно, съедаю ли я вторую или третью порцию. Нравилось слушать, как его отец непринужденно рассказывает о своем рабочем дне. Нравилось, что мама Билли спрашивала сына, как прошли занятия в школе, и Билли отвечал скучающе, как будто она постоянно задавала ему этот вопрос, и ему надоело его слышать. Мне нравилось, что все они слушали друг друга и заботились, а больше всего нравилось, что его родители понятия не имели, чем занимается их ребенок после школы и по субботам.

Мне нравилось, что они не могли даже представить себе, что Билли когда-нибудь захочет заниматься такой ерундой, как обдолбаться маленькими розовыми таблетками.

Но я также ненавидел это, потому что знал правду.

Билли был не в себе, и я хотел бы знать, как это остановить. Хотел бы сказать что-нибудь его маме, хотел бы, чтобы она знала то же, что и я, но…

Рассказать ей о нем означало бы рассказать ей обо мне, а я не мог себе этого позволить. Не мог позволить себе ни отсутствия денег, ни того, что ее неодобрение и отвращение пронзит мое сердце и заставит меня истекать кровью на полу ее гостиной.

Поэтому я ничего не сказал об этом. На самом деле, я вообще очень мало рассказывал о себе всю ночь, боясь, что мама Билли прочтет между строк и обнаружит всю грязную правду, которую пытался скрыть. Потом, когда пришло время уходить, я еще раз поблагодарил ее за ужин. Она завернула остатки мясного рулета и отправила меня с ним домой, настояв на том, что я могу заходить к ней, когда захочу. И тогда я загадал еще кое-что. Чего не желал с тех пор, как мне было восемь лет и был самый разгар празднования моего единственного дня рождения.

«Я бы хотел, чтобы она была моей мамой».

— Где тебя черти носили? — сердито спросила мама, как только я вошел в дверь. Она сказала это так, как будто ждала меня, как будто ей было не все равно, где я был.

Но я знал, что лучше не думать о своей матери такие замечательные вещи.

Ей было плевать, где я был.

Ее не волновало ничего, кроме себя и этих дурацких таблеток.

Я бросил ключи на захламленный стол.

— На улице.

— Я спросила тебя «где».

Я не разжимал губ, когда открыл холодильник и положил туда мясной рулет в фольге. Мама, скорее всего, съест его позже, но это было нормально. Она нуждалась в нем больше, чем я.

— Извини, — резко встала с дивана мама и протопала на кухню, слегка покачиваясь на ходу. — Я спросила тебя, где ты был, черт возьми. И не смей говорить «в школе», потому что знаешь, с кем я сегодня столкнулась?

Я проворчал что-то в ответ, доставая молоко, а затем схватил с сушилки стакан — тот самый, который я мыл тем утром; моя мать не потрудилась вымыть посуду или убрать ее на место.

— Миссис Хендерсон. Помнишь ее? Она сказала мне, что слышала разговор твоих учителей в учительской. Они сказали, что не видели тебя в школе уже несколько недель. Так что говори, где ты был, или…

Я грохнул стаканом о стойку достаточно сильно, чтобы раздался слышимый звук, но не настолько, чтобы разбить его.

— Или что, мам? Что, черт возьми, ты собираешься со мной сделать?

— Или ты окажешься в глубоком дерьме — вот что.

О Боже, я хотел ей верить. Мне хотелось верить, что ей не наплевать на меня и она действительно сделает что-то по-матерински. Посадит меня под домашний арест. Нагрузит меня работой по дому, с которой я не смогу справиться в течение следующей недели. Ну хоть что-то! Но я знал лучше, и все равно ответил честно… на всякий случай.

— Я работал в продуктовом магазине, — сказал я ей, наливая молоко.

— И?

Я поднял взгляд от стакана, чтобы встретить ее обвиняющий взгляд, и прищурил глаза от раздражения.

— Что и?

— Чем, черт возьми, ты еще занимался? Потому что я прекрасно знаю, что ты не проводишь все свое время в этом чертовом продуктовом магазине, и если ты не в школе, то наверняка занимаешься чем-то другим.

В этом мама была права. Но я не стал говорить ей, чем именно занимался. Ее гнев того не стоил, а мне нужны были деньги.

Нам нужны были