Предатель. После развода - Арина Арская

— А тебя твоя любовь не ждет?

С трудом сдерживаю себя от того, чтобы не пятится, когда Герман делает ко мне пару шагов. Привычный для него и изучающий взгляд, и напряженный шепот в лицо:

— Тебя не она должна беспокоить, а наш сын.

— А не она ли причина…

Я замолкаю, когда за спиной раздается сонный и удивленный голосок Афинки:

— Папа? Это ты?

Отступаю в сторону, а Герман с широкой улыбкой садится на корточки:

— Я, — смеется, — это я. Иди сюда.

— Папа!

У меня в очередной раз сердце трескается от детской и наивной радости Афины, которая бросается к отцу.

Герман поднимается, подхватив ее на руки, и заглядывает в лицо:

— Ты, что, спала?

— Угу, — Афинка трет левый глаз кулачком, — играла и заснула, — зевает, — а теперь кушать хочу.

— Идем, что-нибудь придумаем, — Герман шагает на кухню, а я до боли сжимаю переносицу. — Я сегодня с каким-то зайчиком говорил по телефону…

Можно, конечно, сейчас с криками и требованиями, чтобы он проваливал, кинуться за ним, но тогда я напугаю и сделаю больно Афинке. В первую очередь я ударю по ней.

Наверное, стоит заглядут к Борьке и просто побыть рядом с ним.

— Никаких зайчиков не знаю, — хихикает Афинка. — Это была не я. Я же не зайчик. Видишь? У меня нет ушек.

— Да ты их спрятала! Я их сейчас найду.

— Нет, — веселый хохот. — Не спрятала!

Глава 14. Злой цыпленок

— Борь, — сажусь на край кровати, на которой Борька лежит лицом к стене.

Злющий, как черт. Зубами скрипит и дергается, когда я протягиваю к нему руку, как от ожога.

— Не трогай меня… — шипит. — И уходи.

Сколько раз я сама в свое время требовала у мамы, чтобы она вышла из моей комнаты?

И, вероятно, сейчас на меня закричат, как делала это я в свое время. И я права.

— Проваливай! — Борька с криком подрывается и резко садится. — Оставь меня! Ты глухая?!

— Тон сменил, — в комнату заходит Герман. Держит дверь за ручку. — Хочешь обижаться, обижайся сколько влезет, Борь, но с матерью не говори в таком тоне. Ты зачем тогда сюда так бежал? Чтобы на мать срываться?

Не буду отрицать, что слова Германа отзываются во мне одновременно тоской и тихой благодарностью за то, что он не позволяет сыну мне грубить.

— Да пошел ты! — Борька выпучивает на него глаза.

— Я повторюсь, — Герман взгляда не отводит, — я все прекрасно понимаю, но до поры и до времени. Потом буду решать вопрос с тобой иначе.

— Это как же? — Борька усмехается. — Ты мне, что, угрожаешь?

— Вариантов масса, дружочек, — Герман недобро щурится. — Будешь изводить мать, младшую сестру, то здравствуй, например, частная закрытая школа. Ну, это, конечно, крайний шаг…

— Ты в своем уме? — шепчу я.

Мы вместе с Борькой шокированы словами Германа. Конечно, отчасти я согласна, что неуправляемого подростка можно определить в частную школу для социализации и дисциплины, но мать-наседка возмущена. Как это злого цыпленочка куда-то отдать?

— То есть тебя устраивает то, как он с тобой разговаривает? — Герман переводит на меня взгляд. — Я правильно понял?

— Он просто… ему надо время…

Это капец. Мне сложно. Будь мы одной семьей, то я бы безоговорочно встала на сторону Германа в его строгости. Да, нельзя с мамой говорить в таком тоне, однако…

Однако Борька возмущен тем, что у папули новая дама сердца и своей незрело частью я его поддерживаю даже в ущерб себе.

— Не надо ему время, чтобы понимать элементарные вещи, — Герман не повышает голос и не кричит. Говорит спокойно и твердо. — Ты ему не подружка, чтобы спрашивать, глухая ты или нет.

Ну, ведь прав же. Прав, сволочь, однако сам несколько часов назад шепнул мне на ухо, чтобы я не выебывалась.

Так, надо отделить Германа-козла от роли отца, который сейчас говорит дельные вещи.

— Извинись перед матерью.

У Борьки ноздри вздрагивают, а красные глаза на мокром месте. Сжимает кулаки и тяжело дышит.

— Боря ругается, да? — в комнату заглядывает Афинка. — Злой?

Борька смотрит на Афинку, покрывается красными пятнами гнева, и Герман заметно напрягается. Я тоже.

Неужели на малышку сейчас вызыерится?

— Да, — сдавленно отвечает Борька и его начинает трясти, — очень злой.

— А мы скоро кушать будем, — Афинка прижимается к Герману и наматывает волос на пальчик, — макароны и сосиски… Идем кушать?

— Придет, — Герман выводит ее из комнаты, — если захочет. Главное, что мы и на него макароны с сосисками готовим.

Закрывает с тихим щелчком дверь. Смотрю на Борьку и понимаю, что мне сейчас не дождаться извинений, потому что в нем много боли, и в ней он обвиняет меня.

Это я позволила случиться тому, что у отца появилась новая женщина. И даже когда он повзрослеет и многое поймет, шрам от этой обиды, что мама не сохранила семью, останется. Он будет помнить свои слезы, свои крики и попытки нас склеить обратно.

— Я хочу… — сипло говорит он и сглатывает, — хочу, чтобы все было как раньше…

— Я не смогу.

— Ты не хочешь, — судорожно выдыхает через нос. — Ты сама мне говорила, что люди ошибаются, да?

— Это другое.

— Нет, — на нижних ресничках Борьки вспыхивают слезы. — И, что, теперь ты пойдешь искать себе нового мужика, да? Чтобы было честно?

Глава 15. Смешной, да?

— Я не могу быть с твоим папой, потому что он сделал мне очень больно, — шепчу я.

В который раз я пытаюсь объяснить Борьке, что измена Германа перевернула весь мой мир с ног на голову, а после прошлась катком.

Хотя мои слова противоречат тому, как я прожила весь этот сложный период. Я не плакала, я ушла с головой в работу и была очень собранной. Я не рыдала при Борисе, и теперь мои слова, что мне было больно для него — вранье.

Когда больно, плачут.

Когда больно, ищут поддержки.

Когда больно, лежат в кровати и просят об объятиях.

Для сына